Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Современный модернизм в социальном отношении неоднороден как никогда; среди самых заметных его представителей отыщутся композиторы – выходцы из среды промышленников и патрициев наряду с художниками из низших слоев общества. В их произведениях разница в происхождении не ощущается и не препятствует разрастанию сети их контактов; их не разделяют даже политические пристрастия. Такая социализация резко контрастирует с той изоляцией в узком cénacle, выступавшей залогом чистоты для поколения Шёнберга. Те, кто верит или хочет уверить других, что в нынешних условиях еще можно творить в индивидуалистическом затворничестве, в ответ получает упрек в создании клик, упрек демагогический, коль скоро его адепты чувствуют за собой поддержку клик более влиятельных. Но социализация этих индивидов-одиночек служит не только крайне насущной для них защите, так как в благородной нищете они смогли бы существовать не более чем кто-либо другой. Постоянный обмен опытом, теориями, экспериментальными идеями, а также жаркая борьба направлений не дает им закоснеть в притязании на непогрешимость. Продуктивная самокритика сериальной школы часто заставляет ее менять свои интенции в самые короткие сроки; темп ее художественного развития ускоряется вместе с темпом развития реального. Опора на узкие, при этом всегда полные разногласий, круги – прототип будущего поколения, на которое надеется новая музыка, но которому в сфере духа больше ничто не может простодушно довериться. Против этого выступают те, кто, разглагольствуя о творчестве, культивирует свою индивидуальность, чей музыкальный язык часто питается остатками критически преодоленного, того, что они принимают за голос природы; по существу же, они меньше всего способны предъявить что-то индивидуальное. Шёнберг, который при жизни подвергался гонениям как ультра-индивидуалист, напротив, грезил о композиторской мастерской, возможно, по аналогии с Баухаусом, с которым он, будучи другом Кандинского, поддерживал прямую связь. Штокхаузен, который одержим стремлением довести до предела все тенденции прогрессивного развития, одну свою композицию написал вместе с другом; ее конкретный результат, говоря языком западногерманских немцев, был запланирован уже в рамках ее предназначения. Тут напрашиваются аналогии с методом работы Брехта в начале 1930-х годов и другими художественными и теоретическими произведениями, возникшими как плод коллективного труда. Последствия общественного кризиса индивида распространяются и на процесс создания произведений. Несмотря на коллективную поддержку, скромную впрочем, социальное положение композитора, живущего практически только на дотации, выделяемые из государственного бюджета и как бы щедрой рукой ему выплачиваемые, оказывается ненадежным. Чувство ненужности, пусть и вытесненное, подтачивает всё, что создается. Некоторые компенсируют его чрезмерной активностью. Поколение Шёнберга и его учеников поддерживала их неукротимая потребность в выражении; то, что рвалось из них наружу, осознавало – так было и с кубистами до Первой мировой войны – свое единство с мировым духом. Этой сопряженности с ходом истории, позволявшей преодолеть субъективную изоляцию, нищету, клевету и насмешки, сегодня недостает. Фактически бессильный индивид не способен более воспринимать как субстанциальное и значимое всё, что исходит от него самого, что он совершает сам и определяет как свое собственное. Но серьезность искусства требует несомненной убежденности в своей значимости. Между тем момент субъективной необходимости, потребности в выражении, ослабевает из-за конструктивизма, проникшего в творчество. Произвольность начального импульса, с одной стороны, и самодовление планирования с другой, оказались бы несоизмеримы с этой потребностью, если бы она и теплилась в композиторах. Всё сочиненное начинает напоминать композиции на заказ, разве что заказ этот композитор делает себе сам. Внимание к акустическим отношениям, особым ансамблевым комбинациям, высококлассным исполнителям, таким как удивительный Дэвид Тюдор[317], приводит к тому же. Максима неоклассицизма, которую полемически сформулировал Шёнберг – «всё дело в решимости», – утратила свою ироничность; решимость заняла центральное место. Возможно, автоматическое письмо и его музыкальные аналоги были попыткой намеренно противодействовать преднамеренности в искусстве. Ведь даже музыка экспрессионистских протоколов не была абсолютно непроизвольной. Временны́е затраты, которых требует сочинение более серьезной композиции и которые, к огорчению композиторов, обычно значительно превосходят затраты на создание картины, материально при этом окупающиеся лучше, всегда предполагают, по здравом размышлении, четкий замысел и план. Но из-за нескончаемого состояния кризиса, в котором пребывает общество, нависает тень тщеты, несоответствия между решимостью приступить к делу и предполагаемой значимостью результата. Хотя серьезные новшества перед Первой мировой войной уже отражали потрясение социальной структуры, сама структура еще сохраняла целостность. Искусство казалось самоочевидным, пока эта структура существовала, а когда она разрушилась, искусство стало сомневаться даже в собственной возможности, а не только в своих формах. После содеянных ужасов, после геноцида в существование искусства прокралось нечто безрассудное; его одержимость абсурдом не в последнюю очередь является попыткой справиться с этим. Между новейшей музыкой и всякой эмпирической реальностью, не только ее восприятием, но даже следом, который оставляет реальное на форме, незаметно выстраивается непреодолимая дистанция, чтобы обеспечить музыке место, которое было бы лишено апории этой реальности. |