Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Вместе с тем с восприятием новой музыки что-то произошло. Насмешки над апатией, с которой она потребляется, подобно другим товарам, даже заглушают ярость по поводу того, что она находит более широкий базис, чем в свои героические годы. Объективный дух gadgeteering[315] определенно связан с этим; путь от радиолюбителя до фаната электронной музыки недолог. Ее проблема заключается в развитии композиционных структур из специфически электронного материала. Простое раздражение, вызываемое непривычно пищащими звуками, проходит так же быстро, как и любое простое раздражение. Во всём этом фанат разбирается слабо. Но радость от возни с аппаратурой производит впечатление некоторой усложненности. Новая музыка, присягнувшая на верность технологии, среди миллионов энтузиастов техники найдет меньше врагов, чем сравнительно традиционный экспрессионизм – у образованных буржуа 1910 или 1920 года. Это сопротивление ослаблено не только безразличием к культуре, которое кое-что говорит о ее роковой судьбе. Лишь последнее, самое юное поколение, которое почти не знало традиции в ее субстанциальности, так открыто для еще не зарекомендовавшего себя. К чему это приведет – к тупости, реакции, возникающей, когда впервые переоткрывают для себя традиционное, или к подлинному контакту с происходящим, – определится не столько эстетически, сколько реальным ходом вещей. Хотя здесь нет биологической проблемы поколений – есть только проблема коллективного опыта; вполне можно представить, что всё забытое создает пространство для того, чего еще не было. Разумеется, именно то, чего недостает современной новой музыке, и упрощает ее восприятие. Рецепция Шёнберга, Берга, Веберна была затруднена из-за переизбытка напряжения в их произведениях. Его они ожидали даже от адекватного слушателя, тогда как публика к нему была не готова в силу собственного душевного склада. Это несоответствие было причиной насмешек, которыми сопровождали, например, звучание отдельных фрагментов у Веберна еще при жизни композитора. Поскольку музыка, которую пишут сейчас, едва ли уже знает это напряжение, по крайней мере едва ли обнажает его, она оказывается менее провокационной и уже не выступает для сознания слушателей чем-то столь радикально Иным; особенно ясно это становится в программах, в которых она, например, соседствует с оркестровыми произведениями Веберна. В таких случаях произведения Веберна, которые прежде отвергали как сектантские глупости или, говоря языком скверной посредственности, за «перебор», звучат аутентично. Вместе с тем восприятие новой музыки облегчают, по крайней мере временами, организационные моменты. Если венская школа Шёнберга социально еще придерживалась устаревших либеральных форм и потому обрела дурную репутацию явления, за которым не стоит никакая институциональная сила, при этом в своем бессилии она желала сохранить духовную свободу и непосредственность, обслуживание новой музыки приспособилось к общественным тенденциям; в этом ей помог ее собственный технологический настрой. Она напомнила, что общество способно решать задачи, которые ставит перед ним существующее состояние производительных сил, – порой даже если производственные отношения ему противоречат. Пришло время организаторских талантов. Исключительный пример здесь – недавно погибший по непростительному легкомыслию Вольфганг Штайнеке[316], обративший свою тихую и неуемную энергию на самую уязвимую продукцию. В течение пятнадцати лет в рамках летних курсов в Кранихштайне он не только собирал вместе в корне непохожих и зачастую невосприимчивых людей, увлекая их утопией музыки, которая до сокровенных глубин предстала бы иной, но еще и придавал авторитетность в глазах общественности мероприятиям, симпатизировавшим самым необузданным экспериментам. Он не часто прибегал к пропаганде и не опирался на сложившееся общественное мнение. Он показывал на своем примере, что и в управляемом мире индивидуальная спонтанность может достичь чего-то, если заранее не покоряется осмотрительному разуму, который убедительно растолковывает ей заведомую тщетность ее действий. В целом общественное положение новейшего модернизма парадоксально: благодаря развитию музыкальных средств коммуникации, а также формированию относительно независимых централизованных инстанций, которое в конечном счете отсылает к процессу экономической концентрации, он в определенной степени внедряется в общество. При этом тенденция к нейтрализации, с одной стороны, и к освобождению от профессиональной эзотерики с другой, неразделимы. |