Книга Введение в социологию музыки, страница 85 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 85

Если великая музыка интегральна в том смысле, что одновременно и не настаивает на обособленном, и не подчиняет его целому, но позволяет целому появиться из импульса партикулярности, то эта интеграция возникает как отголосок итальянских и немецких моментов в возвышенном музыкальном языке Моцарта. Она тоже вбирает в себя национальные различия, но развивает из одного нечто другое, чем оно само по себе не является. Серафическое выражение моцартовского гуманизма – очевидное в партии Зарастро из «Волшебной флейты» и в последнем действии «Фигаро» – сформировалось на почве национальной двойственности. Человечное – это примирение с природой посредством ненасильственного одухотворения. Именно это происходит с итальянским началом у Моцарта, а он, в свою очередь, передал это историческое наследие национальному центру, Вене.

Город впитывал в себя музыкальную мощь вплоть до Брамса и Малера. Та центральная традиция музыки, что вылилась в интегральную форму и глубоко родственна идее универсальности, будучи антитезой национальным школам XIX века, благодаря Вене сама обрела национальный уклон. Всё еще по-венски звучат многие темы Малера и Берга; неявно, и оттого еще выразительнее, говорит на этом «диалекте» и Веберн. Он притягивал западно– или севернонемецких композиторов, таких как Бетховен и Брамс, изначально обладавших совсем иным темпераментом, как если бы веяние гуманности, которого жаждала их необузданная или сдержанная музыка, был связан с духом, spirits[291], этого места. Венскость, этот музыкальный «диалект», была настоящим всемирным языком музыки. Этот диалект был усвоен с ремесленной традицией мотивно-тематического развития. Казалось, лишь она одна гарантирует музыке некую имманентную тотальность, целостность, и в Вене она чувствовала себя как дома. Она соответствовала буржуазному веку подобно классической политэкономии, наглядно представлявшей идею конкурирующих индивидуальных интересов как всеобщую выгоду. Гений Вены, который вот уже почти 150 лет царит в истории музыки, был космосом высшего и низшего, освященным поэтом от музыки Гофмансталем, в согласии, достигнутом графом и кучером, как в социальной модели художественной интеграции. Этот ретроспективный фантазм не был социально реализован даже в старой Австрии. Но его заменяли условности жизни, и ими питалась музыка. Начиная с Гайдна, сильнее всего у Бетховена, она ощущала в себе единство духа и природы, художественного и народного, как если бы не совсем поспевавшая за ней Вена сохранила для нее сцену, которую расколотость буржуазного общества обошла стороной. То, что великая музыка предвосхищала как примирение, она считывала с города-анахронизма, где так долго уживались феодальная косность и буржуазная свобода духа, беспрекословное повиновение католичеству и гуманность Просвещения. Без этого обещания Вены, сколь бы лживым оно ни было, европейское искусство музыки, всегда стремившееся к высшему, едва ли было бы возможно.

Но насколько шатким было это состояние единства буржуазного общества, даже в анклаве Вены, знавшей, что обречена, настолько же слабо удавалось музыке удерживать равновесие универсального и национального. У Бетховена, а порой уже у Гайдна, слышно, как рокочет низшее, еще не одомашненное – стихийное, этот фиктивный слой социального. Только благодаря улыбке, которой его одаривают мастера с вершины своего совершенства, оно приручается и одновременно утверждается. Там, где оно выходит за рамки, оно служит – своей комичностью – прославлению этого единства. Когда у Шуберта венский гуманизм ослабляет тотальную дисциплину классицистской композиции, при этом не отрекаясь от нее, впервые обособляется национальный момент. Его утопичность, окрашенная неискоренимой конкретностью, отвергает буржуазный космос. Раскапывается и обнажается хтонический слой Бетховена, его подземный мир. Шубертовское à la Hongroise[292] – это уже эффект, apart[293], но оно одновременно несет в себе то нетронутое, непреднамеренное, что не подчиняется в интегральной музыке тому, что в ней есть цивилизационного, имманентного культуре, отчужденного от живого субъекта. У Шуберта этот элемент еще свободно разгуливает по сцене мира, которая терпимо относится к отклонениям, как Раймунд-театр[294], так как Шуберт заранее отказывается от притязания на неразрывное единство целого; поэтому ему, собственно, и незнакомы разрывы. После Шуберта эта печать своеобразия быстро отмежевалась от целого и утвердилась в так называемых национальных школах, сделавших антагонизм отдельных национальных государств в XIX веке своим собственным делом. При этом качественные различия народов, не исчерпывающиеся всеобщим понятием музыки, превратились в торговую марку на мировом рынке. Национальные элементы музыки, не поспевавшие за международной рациональностью, прежде всего в сфере обращения, эксплуатировались государствами, конкурирующими друг с другом в том числе в искусстве, в качестве естественной монополии. Это повлекло за собой и снижение уровня музыки. У Шуберта национальный момент еще сохранял невинность диалекта; у его последователей он уже агрессивно бьет себя в грудь – показное свидетельство непримиримых противоречий буржуазного общества. В изменении функций нации – из органона буржуазной эмансипации превратившейся в оковы производительных сил, в потенциальный источник уничтожения – непосредственное участие принимала музыка. То, что придавало ей порой оттенок неискаженной человечности, не обезображенной никаким церемониалом и никаким абстрактно навязанным ей порядком, оборачивается обособленностью, утверждающей себя как нечто высшее, и ложью. Слова австрийца Грильпарцера о пути, ведущем от гуманизма через национализм к озверению, можно было бы транспонировать в историю национального элемента в музыке, от Шуберта до Пфицнера. Вместе с тем вплоть до конца XIX века воинствующий национализм сохранял в себе и нечто от лучших дней, когда он еще был пропитан мотивами буржуазной революции.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь