Книга Введение в социологию музыки, страница 90 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 90

Музыка Вагнера и его – новонемецкой – школы, к которой относились и композиторы совсем иного склада, такие как Брукнер, Штраус, Малер и даже ранний Шёнберг, «покорила мир», как говорят журналисты. Таким образом, она невольно подготовила почву для своего рода художественного космополитизма. Подобное превращение претерпел и гитлеровский национализм. Дело не только в том, что реакция на него впервые обрисовала концепцию единой Европы. Он создал и ее массовый базис: эфемерно порабощенная Гитлером Европа показала, что различия между нациями больше не являются сущностными различиями между потрясенными друг другом людьми, что они исторически устарели. Мировая экспансия Вагнера пробудила – в качестве защитной меры – программный национализм в музыке других стран, не только у Дебюсси, но и во всём неоклассицизме. Впитав ницшеанские мотивы, он возник непосредственно после Первой мировой войны как противоядие против одержимого собой, оглушающего дурмана Вагнера. В сочинении «Le coq et l'arlequin»[304] Жана Кокто, манифесте неоклассицистской эстетики, l'arlequin – это дух немецкой музыки в целом. Его высмеивают как клоуна, за то что ему недостает меры и самообладания. Национализм, как по спирали, раскрутился и воспроизвел себя повсюду. Хотя уже с последней трети XIX века любая музыка имела шанс обрести международную известность, формы реакции публики в отдельных странах группировались по национальному принципу. Пфицнер[305], чья собственная музыка была лишена тех качеств, которые она стремилась сохранить как специфически национальные, никогда не покидал территории Германии, где он, впрочем, никогда не был по-настоящему своим. Но и композиторы уровня Брукнера и Малера остаются собственно немецкими. Посвященные им общества в других странах поддерживают их с трудом; то же касается и Регера, которого самое время осмыслить заново. Длинные произведения, выходящие за рамки нормального досуга; унаследованная от Вагнера плотность звуковых средств, порицаемая на Западе за навязчивость; резкость, даже какая-то невоспитанность, с которой подает себя эта музыка, то, что еще недавно Пьер Булез критиковал у Шёнберга и Берга как style flamboyant[306], – всё это дает повод для вынесения вердикта. В расколдованном мире бóльшая часть новой немецкой музыки воспринималась как устаревшая и отсталая, как гегелевская метафизика – англосаксонскими позитивистами. Именно то качество, с которым связана ее универсальность, – способность трансцендировать, не довольствуясь конечным, пронизывающая, к примеру, музыку Малера вплоть до ее идиоматики, – порицается как мания величия, как чрезмерно раздутая самооценка субъекта. То, что не отрекается от бесконечного, проявляет параноидальную волю к господству; напротив, самоограничение и смирение суть высшая гуманность. Так национально окрашенные идеологии влияют на возвышенные вопросы философской музыкальной эстетики. Познание, которое желает избежать национальной предвзятости, должно не просто занять какую-то сторону, но возвыситься над этим бесплодным противостоянием, выявив в нем как моменты истины, так и выразившееся в нем дурное разделение.

Правда в том, что резко противостоящий немецкой традиции западный музыкальный идеал грозит лишить искусство того, что в нем больше самого искусства и за счет чего оно только и становится искусством, – низвести его до декоративной безделушки среди наличного и по возможности узреть в нем героическую дисциплину вкуса. Но правда и в том, что большому стилю немецкой музыки, обеспечивающему ее единство от Бетховена до изгнанного Гитлером Шёнберга, внутренне присущ идеологический аспект: в том, как она объективно являет себя, она утверждается в качестве Абсолюта – здесь и сейчас, непосредственно – как оплот трансценденции и в этом черпает авторитет как таковой. Будучи воплощением метафизики, сделавшей ее великой, немецкая музыка, как и эта метафизика, сама отчасти является узурпацией. Она разделяет вину немецкого духа, который путает свои отдельные достижения в искусстве и философии со своим общественным пресуществлением и тем самым подчиняется тем, кто препятствует реальному гуманизму. По ту сторону немецкого исторического ландшафта могущество, с которым метафизическое содержание придавало форму этому явлению, уже не воспринимается – от могущества остается лишь громкая претензия. Гегелевская чувственная явленность идеи переходит в пародию на саму себя, в безвкусную и неотесанную чванливость. В своей обоюдной критике обе непримиримые концепции правы, но ни одна – сама по себе: немецкая страдает гордыней (hybris), западная – чрезмерной приспосабливаемостью. Но то, что они до сих пор так непримиримы, можно объяснить лишь тем, что музыкальные языки, сформировавшиеся в конце XIX века как национальные, едва ли могут быть поняты наднационально. Нагляднее всего это демонстрируют более слабые композиторы. Эдуард Элгар, которого, видимо, действительно любят слушать англичане, в Германии вообще не вызывает интереса, Сибелиус – лишь незначительный. В Англии и Америке последнего высоко ценят, не объясняя, впрочем, в связных музыкальных понятиях, за что; попытки продвинуть его музыку где-то еще оборачиваются неудачей, и определенно не из-за непомерных притязаний его симфонической музыки. Более чем тридцать лет назад я однажды спросил Эрнеста Ньюмена, положившего начало славе Сибелиуса, о качестве его музыки: ведь Сибелиус не усвоил достижений общеевропейской техники композиции, в его симфонизме пустое и тривиальное соединены с алогичным и чем-то совсем невнятным, а эстетически аморфное выдает себя за глас природы. Ньюмен, у которого представитель немецкой традиции мог бы поучиться изысканному светскому скепсису, в том числе по отношению к себе, ответил с улыбкой, что как раз те свойства, которые я критиковал и которые он ни в коем случае не отрицает, и симпатичны англичанам. С этим согласовывалось скромное мнение Ньюмена о музыкальной критике, звездой которой был он сам в англосаксонском мире. Для него и для в узком смысле буржуазного западного менталитета, который он представлял как самый сведущий исследователь Вагнера, музыка обладала не тем же пафосом, что для менталитета центральноевропейского. Даже музыка, и даже та, что воспринимается всерьез, оценивается согласно неукоснительному принципу обмена: всякое бытие есть бытие-для-другого.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь