Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
Этот теремок существовал лет десять. За это время Лелька стал кандидатом наук, делая первые подходы к будущему членкорству, Костя выправил нормальные документы, женился на нашей соседке, родил с ней двух пацанов, и вся его семья, начиная с него самого и заканчивая малышами и тещей, звала мою бабушку Мама Цыпа и искала у нее защиты и совета по любому поводу. Вера Гавриловна реабилитировалась, лет через десять нашла родню в Австрии и получила там наследство, а мы с тех пор хранили мелочи в красивых австрийских коробочках, согревались национальными вышитыми австрийскими жакетами и регулярно писали объяснения по поводу переписки и контактов в Австрии в Первый отдел по месту работы. Потом дети Лельки понаехали в Израиль и Штаты, пацаны Кости стали финскими спортсменами, понаехав в Хельсинки, а понаехавшая в Австрию Вера там и умерла, успев, однако, приехать в Малаховку похоронить мою бабушку. Теперь в Малаховке уже нет бабушки, многие ранее понаехавшие разъехались по всему миру, а в Малаховку понаехали новые. Не знаю, как кому, а нам это не мешает и даже нравится. В соседнем лесочке часто устраивает гулянки грузинская малаховская диаспора, и они так поют, что, наверное, слышно бабушке на малаховском кладбище. А вообще она всегда говорила: «Уважай людей не меньше себя, не мешай им жить по-своему, и тогда они будут тебе улыбаться». Не знаю, как другие, а я уже шестьдесят лет живу по этому немудрящему правилу, мне нестрашно понаехать куда угодно, и мне никто нигде не мешает. А еще я знаю, как и чем можно накормить и согреть всякого, кто еще не доехал до своего дома. «Они сошлись, волна и камень…» Галя Рябко и Рахиль Кацнельсон уже не помнили, когда их семьи судьба свела под общей крышей в одном малаховском пятистенке. По крайней мере, и Галя, и Рахиль родились в этом доме, а вместе со своими будущими мужьями Толей Рябко и Веней Кацнельсоном учились в одной школе возле станции. Знали друг друга всю жизнь, жили рядом всю жизнь и ненавидели друг друга всю жизнь. И дело было не в тесном соседстве. Вся Малаховка в основном состояла из пятистенков, и это парное катание никого не смущало. Из середины дома с обеих сторон торчали заборы, что символизировало приватность жизни каждой половины. Хотя это больше напоминало условные театральные декорации: глухие и высокие внутренние заборы были запрещены, стены внутри дома, кроме несущей, были фанерные, и все соседское счастье оставалось как на ладони. При общих стартовых данных каждая сторона под бессильным контролем другой расширяла, укрупняла и облагораживала свою половину, находила способы извлечения из нее дохода, приводила свою долю в соответствие с собственным уровнем жизни. И все это на глазах! Какая уж тут любовь… Левую половину дома с номером 47-а занимали Кацнельсоны – союз завотделом качества Главрыбторга Вениамина и заведующей ателье «Люкс» Рахили; справа, под вывеской 47-б, жили Рябки – слесарь комбината «Лакокраска» Толя и кастелянша красковской больницы Галя. Даже по этим скудным данным легко предположить, как отличались две половины дома 47 по улице Фабрициуса, тем более что начало этого контраста терялось еще в предыдущих поколениях соседей. На половине Кацнельсонов имелся крепкий кованый забор, обсаженный сиренью и жасмином, поэтому что за ним, можно было рассмотреть с улицы только зимой, когда кусты облетали. И любопытный прохожий тогда застывал в восторге, увидев горящие вдоль дорожки фонари, ухоженный участок, где, не теснясь, расположился кирпичный гараж на две машины, похожий на пряничный яркий гостевой домик, шестигранная огромная беседка, легко вмещавшая компанию человек в пятнадцать, а вдали могуче возвышался изысканно окрашенный в непривычный Малаховке цвет под названием «густавианская зелень» дом, сияющий огромными французскими окнами в пол и не скрывающий за прозрачными гардинами роскошные хрустальные люстры. Об остальном он мог только догадываться, если бы хватило фантазии. |