Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Действительно, от Монтюкла до Лориа предметом историографии были в первую очередь точные науки в античности, в том числе и разделы математической физики, то есть дисциплины, которые вполне состоялись в древности. Оформившееся в первой половине XX в. понятие «античная наука» гораздо шире: в него вошли натурфилософская физика, зачатки наук о живой природе и медицина, в историографии которой в 1930‑е гг. также наметился философский поворот, сближающий ее с историографией науки. Поэтому речь теперь шла, как правило, об ограниченности античной науки в целом, хотя свидетельства этого могли браться из одной или нескольких дисциплин или даже из натурфилософии, обычно из Аристотеля, чью физику сравнивали с физикой Галилея и Ньютона. Наука Нового времени, опять-таки взятая в целом, была принята за норму, и с ней методически сопоставляли греческую науку, отмечая, в частности, отсутствие в ней непрерывного прогресса, хотя сравнение, скажем, с арабской математикой дало бы совсем другую картину. Контраст между закончившейся и потому ограниченной античностью и постоянно развивающейся, не имеющей границ современностью бросался в глаза именно в тех областях, где прогресс был особенно нагляден, – науке и технике, а не в философии, поэзии, изобразительном искусстве или архитектуре. Очевидное превосходство европейской науки над греческой сформулировал еще Гленвилл; с тех пор оно не вызывало сомнений и почти не требовало специальных объяснений, согласуясь с кумулятивным развитием науки. Как правило, древнюю и новую науку сравнивали в контексте того, каким образом теории и методы греков сначала подготовили становление науки XVI–XVII вв., а затем были ею превзойдены. Так, Лурье прослеживал историю метода исчисления бесконечно малых от Демокрита до Эйлера и Лазара Карно, а Сартон описывал, как книгоиздание в 1450–1600 гг. способствовало включению античных текстов в общий корпус научной литературы и стимулировало новые идеи[118]. Теперь контекст начинает меняться. Ученые разных направлений приходят к идее о принципиальной новизне науки модерна как в когнитивном, так и в социальном плане. Проблема видится уже не в том, чем Ньютон превосходил Птолемея, а в том, почему в античности не появился и не мог появиться свой Ньютон. Поскольку в социальном плане наука античности проигрывала современной больше, чем в когнитивном, причины ее неудач социология науки стала искать именно в этой сфере. Один из ее пионеров, израильский социолог Иосиф Бен-Давид, выдвинул идею, что люди, которые стали считать себя учеными, впервые появились лишь в XVII в.; тогда же возникла социальная роль ученого как человека, всерьез занимающегося приращением научного знания. Благодаря этому научные занятия были институционализированы, то есть признаны законной и даже престижной социальной деятельностью, что и послужило причиной их огромных успехов. Античная наука была очевидным контрпримером этой идеи, и Бен-Давид, рассмотрев ее в специальной главе, заключил:
За неимением у греческой науки социальных оснований, а у ученого – социальной роли, накопление знаний происходило в рамках философской программы, притом что социальная функция философа состояла в нахождении пути к индивидуальному и социальному совершенствованию. Когда же в период эллинизма наука отделилась от философии, ее положение только ухудшилось: немногочисленные астрономы, математики и географы оказались изолированными от общего интеллектуального и образовательного развития. Основным доводом в пользу своей интерпретации Бен-Давид считал относительно короткий творческий период греческой науки, что невозможно было объяснить как-то иначе. Вывод Гейберга, «могучий расцвет наук не мог продолжаться беспрерывно», не казался ему заслуживающим внимания, даже несмотря на то, что именно Бен-Давид первым сформулировал: непрерывный и быстрый рост западноевропейской науки является исключением и потому требует специального объяснения. |