Книга Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы, страница 41 – Михаил Ямпольский

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»

📃 Cтраница 41

то, что суше, что прямо и чеканно (ausgeprägt) стоит в себе, – то собрано в себе из самого себя и в таком собирании удерживается. Εόν, сущее, есть по своей сущности ξυνόν, собранное присутствие; ξυνόν значит не «всеобщее», а все в себя собирающее и в совместности удерживающее[192].

Таким образом, именно мышление позволяет бытию обнаружить себя как нечто предстоящее нам и удерживаемое, то есть одновременно позволяющее мыслить. Можно сказать и иначе: мысль извлекает из роста фюсис, из постоянного изменения некий момент остановки, который мы и можем обозначить как бытие (как «есть»), но, парадоксальным образом, мышление тем самым одновременно позволяет нам мыслить фюсис и состояться в качестве мышления. Если нет остановки, нет мышления, нет и бытия, а есть только движение. Я думаю, что именно тут и кроется тайна греческой динамической формы, основанной на моменте покоя, паузе. Джордж Зайдель так определяет фюсис в его отношении к мышлению, согласно Хайдеггеру:

Physis, говорит он – это возникающее (Ent-stehen) из сокрытого и из первоначального достижения покоя (out of this first bringing itself to stand). Отношения между Physis и Noein обнаруживаются в «покое», который достигается подлинным мышлением и одновременно движением самой Physis из сокрытости[193].

Речь тут идет о двойной динамике, достигающей совпадения двух «остановок» в движении.

Каждый момент остановки и манифестации бытия всегда, согласно Хайдеггеру, предполагает двойственность. С одной стороны, это двойственность бытия и мысли. С другой же стороны, это двойственность бытия и сущего, то есть всех тех вещей и явлений, в которых это бытие являет себя нам. И эта двойственность всегда связана с мыслью и логосом в широком смысле, в том числе и в языковом. Хайдеггер замечает:

Когда мы говорим «бытие», то это означает «бытие сущего». Когда мы говорим «сущее», то это означает: сущее относительно бытия. Мы говорим всегда из двусложности[194].

В эссе, специально посвященном парменидовскому утверждению тождественности бытия и мышления, Хайдеггер углубляется в существо этой двойственности. Он называет выражение «то же самое» (τὸ αὐτό), которым сводятся воедино мысль и бытие, «словом-шифром» и утверждает, что эта видимая тождественность отсылает к дуальности. Именно эта двойственность лежит в основе самораскрытия истины – алетейи (Ἀλήθεια). Хайдеггер пишет:

…«сущее в себе» не делает мысль необходимой, а «бытие для себя» не нуждается в мысли. Ни одно из них в отдельности не позволяет узнать, каким образом «бытие» требует мысли. Но вследствие дуальности обоих, вследствие ἐόν, является мысль[195].

Мысль всегда возникает в результате несовпадения, которое максимально проявляется именно в момент остановки, когда различение становится возможным. Хайдеггер говорит об этой дуальности как различии представленного и представляющего, в сущности, воспроизводящего различие между сущим и бытием. Это различие может принимать даже онтологический аспект, то есть являет себя как отличие мысли от бытия, хотя их и объединяет парменидовское τὸ αὐτό. Это кажущееся отличие существенно:

…именование νοεῖν, «мысль», звуча по-другому, нежели εἶναι, должно создавать вид того, что оно является неким ἄλλο, «другим», противоположным бытию и, таким образом, находится вне последнего. <…> Мысль в некотором отношении находится вне дуальности, на которую она, удовлетворяя ей и будучи требуема ей, остается ориентирована[196].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь