Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Несмотря на высокий ранг, Петерс, один из немногих, осудил расправу над театром. Волей-неволей беседа сползла к тем дням. «Скажи, а Петерсон к тебе заходил?» – «Нет». – «Звонил?» – «Нет». – «А Приеде?» – «Нет». – «А..?» – «Не звонил». – «А..?» – «Нет». Жена Петерса, милая Байба, не дипломат: «Янка, они что, боялись?» Не скрою, было интересно, как посол выйдет из паузы. Достойно – «Боялись». И ведь в самом деле! – не звонили и даже перебегали на другую сторону улицы, чтобы не встретиться глазами. Одни боялись, другие смущались… Ну, не все, не все… Вот соседка Петерса, поэтесса Мара Залите, возможно, не хотела потерять звание «Мисс Латвия». Когда я собирался ставить её пьесу, она просила делать с ней что угодно (доверяет, дескать), а через неделю (после визита Паулса в театр) произнесла в министерстве речь о вреде моей режиссёрской диктатуры. Не думаю, что она слишком страдала от неё. А вот педагогу нашего театра Нинель Михайловне Луфт действительно доставалось. Я бывал несправедлив к ней, а она была хорошая, смешная и хорошая. Луфт всегда опаздывала и всё путала. Могла сказать – «жена Чехова Щепкина-Куперник…» или после спектакля про Буратино признаться, что ей понравился исполнитель роли Дюрренматта. Как-то Луфт поведала, что Элеонора Лафарг была дочерью Маркса-Энгельса!.. А поздравляя с Новым годом, в порыве щедрости она пожелала мне «большой мошонки». Чего-чего, Нинель Михайловна? – Мошны, ха-ха, мошны! Она так заразительно смеялась над нелепицами, что, казалось, подпускает их для развлечения окружающих. На деле её захлестывали эмоции. Наслаждалась жизнью взахлёб. «Представляете, вчера из машины увидела – маслята, такие влажненькие…» А я, мрачный после неудачной репетиции, уставший от административной тягомотины, душил её восторг. Припоминал десятки дел, которые она не сделала или сделала не так. В оправдание Луфт несла такую прелестную чушь, что нормальный человек, не испорченный прелестями руководящего поста, только бы улыбнулся. Но я не давал Нинель в обиду, если на неё наскакивали другие. (Тоже черта диктаторской натуры – узурпировать право на нанесение обид.) Мне нравилось, когда она рядом на показе макета, генеральной, гастролях. Между верхними зубами у неё, как случается у детей, была щель. И когда эта крупная женщина хохотала, пропадало сумрачное «производственное напряжение». В театре привычнее улыбка – ироническая, понимающая, снисходительная, заговорщицкая, сочувствующая, а хохот Нинель будто возвращал к той жизни, где люди не оглядываются на окружающих. Смешная дерзость, вызов правильности бродили в ней, как в самом её имени (прочтите «Нинель» справа налево). Её мужа послали в командировку в Турин, на фиатовский завод. По его возвращении Нинель Михайловна устроила сбор друзей и знакомых. «Представляете, Генка был в пятидесяти ресторанах!» – встречала она гостей. Её импульсивность и жизнелюбие были столь заразительны, что неожиданные словесные эскапады не смущали ни великого филолога Всеволода Иванова, ни знаменитого пушкиниста Файнберга, ни меткого на слово журналиста Аркадия Ваксберга, ни многих других, с кем довелось встречаться в её доме. От общения с Нинелью все будто подзаряжались энергией, как я сейчас, вспоминая о ней. И вроде бы не так уж серо и сыро. И хочется ступить с протоптанной дорожки в снег. Он аккуратно печатает следы туфель, сам спадает с больничной пижамы, даже не надо наклоняться. Может быть, заключённые у Ван Гога, кружа по тюремному двору, тоже думают о чём-то хорошем? Или всё-таки не отрешиться им от тяжких дум? |