Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Выработанное Станиславским умение обратного перевода литературного текста на язык жизненных соответствий стало особенностью его режиссёрского мастерства. Пир во время беды тому свидетельство. Чехов не случайно оставил без ответа письмо Мейерхольда, где тот сожалел, что МХТ не расслышал тему Рока в сцене бала. (Расслышал, но не в форме мистического карнавала, близкого адепту символистской драмы, а как реальную беду, которую новые времена несут хозяевам вишнёвых садов.) Всеволод Эмильевич писал, что бал – это «веселье, в котором слышны звуки смерти». Каково это было читать писателю, сознающему её приближение? Ему хватило панихидных настроений Станиславского. Комедия! – упорно настаивал Чехов. Комедия! Он боялся аффектации Станиславского, сантиментов по поводу того, что не больше, чем закономерность. Чтобы не выглядеть неприлично серьёзным, автор вложил простую истину – «Всё имеет своё начало и свой конец» – в уста Симеонова-Пищика. Лучше будет, если грустную сентенцию изложит клоун. Ирония казалась ему единственно возможным способом облегчить расставание, отстраниться от трагедийной торжественности и высокого штиля. Чехов занижал поэтический тон диссонансными нелепостями: старая дева жуёт огурец и вспоминает цирк; пройдоха-лакей, мечтающий, как бы рвануть в Париж, рассуждает о безнравственности народа; студенту ехать начинать новую жизнь, а он потерял галоши перед отъездом; приказчик читает Бёкля и мучается скрипом новых сапог; помещика чуть не хватил апоплексический удар от утери денег, а рублики-то за подкладкой сюртука… – фарс, господа! На этот призыв Станиславский не откликнулся. Он неадекватно реагировал на любое закулисное происшествие, в каждом пустяке видел предвестие катастрофы. А тут пьеса, в которой лейтмотивом проходит тема топора, занесённого над всем, что режиссёру было по-родному дорого. Тут уж воистину – караул! Можно ли с юмором глядеть на несчастных, теряющих опору жизни? Как ни велика их вина. Недальновидность, пороки, неспособность побороть инертность, изменить ход вещей – всё не важно перед лицом беды. Станиславский не мог со стороны, как поэт, покидающий мир, улыбнуться – finita la commedia. Перед ним вставал вопрос: как быть? Сад гибнет – понятно, не менее ясно – без него жизнь лишается высшего смысла. Он часть культурной традиции, неразрывно связанной с памятью поколений. Вот ведь и Лопахин не находит ничего лучшего, чем наказать Дуняше «помнить себя». Вариации гамлетовских мотивов, которые нетрудно разглядеть в чеховской драматургии, в последней пьесе нашли неожиданное преломление. Вопрос не в том, быть или не быть? А в том – как быть, чтобы быть, а не существовать. Для Станиславского это центр, куда сходился смысл пьесы. Долгие поиски выхода из положения, имеющего один очевидный выход, – не занимали режиссёра. Для него правота Лопахина всего лишь правота, но не правда. Целесообразность не может служить мерилом красоты. Продажа идеала ради насущных задач – торжество дьявольского начала над Божественным. С таким пониманием Станиславский служил театру, им же он пропитал свой «Сад». Вряд ли режиссёр намеревался подвести итоги собственного пути. Но круг мыслей, в который вовлекала пьеса, этому способствовал. Кажется, Станиславский предчувствовал, что с лебединой песней Чехова завершается и часть его жизни. |