Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»
|
Обновленное изучение метафоры должно включать, мне кажется, пересмотр разрядов существительных, имеющихся в общей теории языка). Получается, если обусловленность фонетики предполагает метафорический процесс и, как следствие, нарушение границы, то такое нарушение должно происходить в уже испытанных местах, таких как цвет: вот из-за этого, видимо, взаимосвязи, выдвинутые Прустом, хоть они и очень сложны, кажутся оправданными. Остается еще второй тип обусловленности – больше относящийся к культуре и в этом близкий тем связям, которые обнаруживаются в языке: этот тип отвечает и за изобретение неологизмов, построенных по морфемной модели, и за создание имен собственных, «вдохновленных» моделью фонетической. Когда писатель придумывает имя собственное, он действует в рамках тех же правил взаимосвязи, что и платоновский законодатель, когда он намеревается создать имя вещи; он должен, в каком-то смысле, «воспроизвести» эту вещь, а поскольку это, естественно, невозможно, то хотя бы воспроизвести способ, по которому сам язык создает свои имена нарицательные. Равенство имени собственного и имени нарицательного перед этим созидательным процессом хорошо иллюстрируется следующим примером-крайностью: когда писатель делает вид, что использует обычные слова, а на самом деле их не существует, он сам их придумал: так делал Джойс или Мишо; в его «Путешествии в Великогарабанию», например, слово «арпетт» не имеет никакого смысла, но тем не менее несет в себе некое размытое значение, создаваемое не только контекстом, но и тем, что оно построено по очень распространенной во французском языке модели[27]. То же самое и с именами у Пруста. Неважно, существуют или нет такие имена собственные, как Делом, Аржанкур, Вильпаризи, Комбре или Донсьер, в них есть то, что можно назвать «франкофонной достоверностью» (и только это на самом деле важно): их истинное означаемое – это «Франция» или, еще точнее, ощущение чего-то французского; их фонетика и, уж точно, в неменьшей мере – их написание полностью соответствуют звучанию и последовательности букв, свойственным французской (и даже, более точно, франсийской топонимике): в данном случае именно культура (французская) диктует имени эту природную обусловленность: то, что имя имитирует, относится, конечно, не к природе, а к истории – к истории настолько давней,что выросший из нее язык уже становится истинной частью естественного хода вещей, источником моделей и объяснений. Имя собственное, и особенно имя у Пруста, имеет, таким образом, нарицательное значение: оно означает как минимум происхождение и все образы, которые могут быть с ним связаны. Оно может даже отсылать к более конкретным означаемым, например к провинции (не в смысле региона, а в смысле среды), как у Бальзака, или к общественному классу, как у Пруста, – и, конечно, не только облагораживающей частичкой «де», это слишком грубо, но и при помощи целой ономастической системы, построенной на противопоставлении аристократии и простонародья, которое отражается в контрасте длинных имен с непроизносимыми окончаниями (эти окончания чем-то напоминают длинный шлейф) и кратких отрывистых имен: с одной стороны, эту парадигму задают герцог Германтский, принц Делом, принц Агригентский[28], а с другой – им противопоставлены Вердюрен, Морель, Жюпьен, Легранден, Сазра, Котар, Бришо и т. д.[29] |