Онлайн книга «Элегии родины»
|
Когда процедурная сестра взяла у меня кровь, дежурная вернулась в кабинет с многоязычным трио молодых иностранных интернов: китайца, колумбийца и гайанца. Они втиснулись в кабинет, представились и стали разглядывать мои ладони. Только один из них – стажер из Колумбии – вообще видел высыпания вторичного сифилиса. Вот так я стал учебным пособием. Дежурная предупредила, что для подтверждения диагноза необходим результат анализа, но с уверенностью указала стажерам на отличительные высыпания, привлекшие ее внимание, показывая карандашом на лопнувшую кожу на самых крупных элементах сыпи: если это действительно сифилис, объяснила она, то любые открытые царапины, которые сейчас видны, могут быть источником заражения. Я увидел, как китайский стажер заметно съежился. Дежурная продолжала объяснять, что сыпь на ладонях часто сопровождается высыпаниями на подошвах, а в некоторых случаях – на груди и на спине. «К счастью для этого пациента, – сказала она с улыбкой, – не в данном случае». Но они все равно обследовали каждый дюйм моей кожи, потом проследили, как их преподаватель всадила иглу мне в зад и накачала пенициллином. Если у меня нет никаких срочных дел, предупредила врач, залепляя место укола кусочком пластыря, то лучше всего будет, наверное, если я несколько дней буду отдыхать – как можно меньше контактируя (и уж ни в коем случае не сексуально) с окружающими. Дома, когда я приехал, произошло нечто странное. Войдя в дом, я услышал, что мать не спит. Светлые моменты у нее сейчас стали редки (и не особенно светлы), и обычно совпадали с краткими промежутками между дозами. Я снял синие нитриловые перчатки, которые мне дали в больнице взамен грязных садовых, в которых я туда явился – мне не хотелось ее волновать, – и пошарил в ящиках в прихожей, ища, чем еще можно прикрыть руки. Нашел я только две толстых варежки на кроличьем меху. Вспомнил, как отец привез их домой как подарок из путешествия в Исландию, примерил их, и мать смеялась, как они на нем смотрятся. Не помню, чтобы он надевал их снова. В гостиной она полулежала на кушетке, отец сидел рядом и кормил ее из суповой тарелки. — Милы-ы-ый, – произнесла она неотчетливо. Улыбка у нее была слабая, но ясные глаза выделялись на фоне уже почти неподвижной серой кожи лица и тоже показывали, что она рада. — Здравствуй, мам. — Йогууу, йогуууу, – проворковала она над поднесенной отцом ложки. — Ты ешь йогурт? Он хороший? — Гууу… гууу… — Можешь включить ей музыку? – спросил отец, показывая на переносной плеер на каминной полке. Он вложил ей в рот очередную ложку йогурта и строго смотрел, как я снимаю варежку, чтобы нажать на кнопку воспроизведения костяшкой указательного пальца. Раздались радостные звуки польки-вальса, веселый, синкопированный ритм наполнил комнату болеутоляющей радостью. Мать в восьмидесятых нашла эту музыку на местных радиостанциях, которые играли ее поздно по будням и рано на выходных. С годами полька стала для нее своего рода пунктиком. Пока она нормально себя чувствовала, еженедельно прибывали посылки с «Амазона» с дисками ее последних находок. Она терпеть не могла того, что в этом жанре сходило за мейнстрим, скользкий и бездушный отстой Джимми Стурра, например, и ее знание различных школ было воистину примечательным. Она могла отличить вторжение фанфар в укоренившийся в Кливленде словенский стиль от висконсинских штаммов, тяготеющих к чешскому стилю в своем использовании звука малых медных. Особенно влюбленная в баварскую польку, она призывала местных диджеев продвигать мелкие группы из захолустных городов вроде Киля и Нью-Голштейна, где на улицах еще слышна немецкая речь. Отец никогда не понимал ее любви к этой музыке, но я думал, что понимаю. Она забавная, простая, упорядоченная, она указывала на какой-то Старый Свет – не тот, что был у матери, но все же старый и родной, домотканое висконсинское напоминание, что она не одна такая, кто приехал сюда из других мест, и не она одна все еще старается сохранить воспоминания о других местах живыми. |