Онлайн книга «Элегии родины»
|
— И? — «Да, конечно, доктор Ахтар. Мы передадим ваше сообщение немедленно». Очень уважительно. И через пятнадцать минут звонит телефон – один из специалистов Леттермана. И он пять минут проходит с ней по процедуре, идущей в операционной. Где начали, где закончили. В каком он состоянии сейчас. Я слушал по телефону в кухне и старался не смеяться, – сказал он, смеясь теперь. – Она правда тебе не рассказывала? Я покачал головой, — Давид Леттерман. — Он и эта полька. Вот что ее поддерживало до самого конца. – Он замолчал, правой рукой нашел сердце и скривился, рассеянно потирая грудь. А потом вдруг оказался на ногах. – Пойдем к выдаче багажа, так мы его точно не пропустим. Мы спустились вниз, и вскоре из выхода показался Султан в развевающемся светло-коричневом шальваркамизе. На плечо у него была накинута шаль, а на голове – плоская серовато-белая тюбетейка. В ту же секунду отец насмешливым тоном объявил на пенджабском: — А вот и он в своей лепешке. Султан чуть пригасил сияющую улыбку: — Очень, очень смешно. Акцент у него и близко не был так силен, как тот, что я в детстве слышал у иммигрантов отцовского поколения из южной Азии. — Я тоже люблю такос, йаар. Но зачем их на голову надевать? — Папа… — Что такое? — Это оскорбительно. Султан остановил меня: — Ерунда это, бета. По сравнению с тем, к чему я привык. – Он обнял отца. – Я тоже очень рад тебя видеть, Сикандер. Потом он и меня привлек в то же объятие. — Я слышал, у тебя день рождения? — Ну, у каждого из нас он есть. — У меня для тебя есть кое-что. Но в сумке. Так что отдам тебе, когда приедем домой… Он сбросил вес с тех пор, как я его последний раз видел, – примерно восемьдесят фунтов, сказал он мне позже, результат ушитого желудка, и это видно было по складкам обвисшей кожи под подбородком и вдоль шеи. Мне всегда казалось, что он немножко похож на морского льва: глаза на лице чуть ниже обычного, курносый нос и плоская верхняя губа выступают вперед. От похудевших щек лицо сузилось и уже не имело того прежнего благодушного вида. — Дядя, это совершенно необязательно. — Но мне хотелось. Позади нас ехала лента транспортера, на нее сыпались чемоданы из люка. — Который твой? – спросил отец. — Коричневая сумка, – ответил Султан. — Но не этот же дурацкий «Луи Виттон»? — Именно, Сикандер. Вот этот дурацкий «виттон». – Султан повернулся ко мне, подмигнул. – Очень уж он мне нравится. Они подошли к краю транспортера, Султан хлопнул отца по спине. С обеих сторон я чувствовал направленные на нас недоверчивые взгляды белых: пожилая пара слева от меня, семья помоложе из четырех человек справа. Эти взгляды показывали не только афронт от нашей темнокожей радости, но еще, и даже острее, ее очевиднейшую неуместность. Как такое может быть? – будто спрашивали их лица. Как возможно, чтобы люди подобного нам вида не были абсолютно загноблены их неослабевающим подозрением? Я стал сердито на них смотреть, пока они не отвернулись все, кроме детей. Когда подъехала сумка Султана, отец ее взял и мы пошли к выходу, к машине. По дороге домой Султан нам рассказал о пассажирке, которая сидела поначалу в самолете рядом с ним – пожилая женщина с терьерчиком для эмоциональной поддержки. Она поинтересовалась, не «мусальманин» ли он (он сказал, что да), и она, предположив, что он захочет пересесть из-за собаки, извинилась, что вынуждает его менять место. Для нее неожиданностью было, что Султан ничего против собак не имеет и пересаживаться ему не нужно, после чего уже она попросила, чтобы ее пересадили. Султана, видимо, развеселил этот эпизод, когда он передавал извинение, высказанное пассажиром, занявшим ее место, – тоже пожилым и тоже белым, – которое содержало, в частности, замечание о неудачном направлении, которое взяла страна под руководством нашего «главнокомандующего орангутанга». Когда Султан передавал это оскорбление, он глянул на отца, ожидая реакции. Если таковая и была, отец ее никак не проявил. |