Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Римляне создали корпорацию. Она им позволила защитить активы от растаскивания после смерти владельца. Это означало, что у денег было время расти по-настоящему, опираясь на собственный центр тяжести. У нас ничего подобного не было – мусульманские законы наследования совершенно ясны: после смерти имущество делится между вдовами и наследниками. Поскольку тут нет обходных лазеек, предприятия не переживали своих основателей. Все подписывали друг с другом краткосрочные контракты, потому что боялись, как бы участник с другой стороны не умер и не пришлось кланяться вдовам и наследникам, чтобы получить свое. В ходу были разовые сделки, а хорошего способа защитить долговременное предприятие не было. Это означало отсутствие каналов для долговременных материальных вложений. — У нас не было ничего сопоставимого с корпорацией? Не знал. Он покачал головой: — Полная ликвидация активов в каждом поколении – до самого конца девятнадцатого века. Вы можете себе представить, что это значило для частного предпринимателя? И переменилось это лишь тогда, когда последовали примеру европейцев и создали собственное понятие корпорации. Но к этому моменту их деньги росли уже шестьсот лет! Банки и предприятия с капиталом, нараставшим полтысячелетия! Вот почему мы отстали. Потому что мусульманские законы заботились о женах и детях! Мы отстали потому, что больше думали о людях, чем о деньгах! Как вам такой вывод? — Очень хороший вывод! – засмеялся я. — А самое в нем лучшее – что это правда. Хотя почти никто этого не знает. — Меня удивляет, что вы до сих пор не наняли писателя, чтобы наваять сценарий для фильма. — А с чего бы я тогда платил за вашу выпивку? – засмеялся он в ответ, подписывая счет. По дороге в Готэм-Холл я заметил, что бывшая между нами напряженность сменилась чем-то легким и веселым. Наш треп, конечно, был подмазан алкоголем, и – по крайней мере, у меня, – облегчением, чувством, что ради разговора, которого я боялся, все же стоило рискнуть. Согласны мы были или нет, но обмен мнениями ощущался живительным. У меня зародилась надежда, что наше совместное время не окажется – как те средневековые мусульманские сделки, о которых он говорил, – одноразовым явлением. На углу Тридцать Шестой улицы я заметил выходящую из-за угла шейхиню. Ее трудно было пропустить. Твердо стоя на тротуаре, царственная в своем темно-желтом платье и темной конической сикке, с подбородком, поднятым к нависающим вокруг фасадам, она выглядела точь-в-точь как приехавшая в Европу туземка из ненаписанного романа Сола Беллоу о Восточной Анатолии. И тут вдруг, сразу, как редкая птица, которую легко спугнуть, она повернулась и устремилась к дверям. Я указал на нее и сделал замечание насчет ее роскошного одеяния. — Непросто убедить кого-то жертвовать деньги на ее дело, когда мы все знаем, сколько у нее уже есть. Риаз покосился на меня с любопытством: — Вы и половины истории не знаете, – сказал он, останавливаясь на углу, чтобы мне рассказать. Только после смерти отца, случившейся за два года до того, она узнала, что он вычеркнул ее из своего завещания. Ее потрясение оказалось не только эмоциональным. Ее планы создать орден – проникающий на оба американских побережья, в каждом полдюжины дергахов, руководимых шейхиней, единственная суфийская организация в мире, насколько знал Риаз, где каждый филиал управляется исключительно женщинами, – строились на деньгах, которые она рассчитывала унаследовать. Да, она была достаточно богата, чтобы не тревожиться о личных расходах, но за судьбу своего дела она не могла не встревожиться. Признаки эмоционального хаоса нарастали, и Риаз забеспокоился, что ее ментальное состояние может навредить ордену. Однажды она появилась у него в офисе со сметой по работам в доме на Даун-стрит, которые больше нельзя было откладывать, и которые в самом экономичном варианте требовали более четырехсот тысяч долларов, – и прямо у него на диване схватила паническую атаку. Он ей сказал, что поможет собрать деньги, откуда, собственно, и появилась идея гала-концерта. |