Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Ага. — Так вот, компания, проводившая исследование, составила отчет, а в начале поместила цитату – такой способ подытожить и проблему, и трудность. Вот она у меня есть. Он достал телефон, постучал по экрану и подал его мне:
— Чьи это слова? — Социолог по имени Норберт Элиас. Немецкий еврей, уехавший в тридцать третьем, когда к власти пришли нацисты. Раньше многих сообразил, к чему идет дело. Что не удивляет в человеке, который мог сформулировать такую мысль. — Замечательно, – сказал я, отдавая ему телефон. — Разве нет? Я когда это первый раз прочел, то подумал: «Вот оно. Вот с чем мы боремся». В этой стране белое большинство, в основном, слепо к худшему в себе. Эти люди видят себя как образ лучших из них, а нас они видят как образ худших из нас. — Я понял… — Мусульмане, черные, кто там еще. Для меня это был не просто анализ проблемы, а указание на решение. — Каким образом? — Делать то, что они делают. Они нам в лицо тычут меньшинство своих лучших с таким видом, будто это и есть полная картина. И нам нужно делать то же самое. Лучших нашего меньшинства затолкать им в глотку. — Соблазнение от рук шейхини Марии… — Именно так. – Он усмехнулся, поднимая стакан, чтобы допить. – Я имею в виду, что вы в каком-то смысле делаете то же самое в своем собственном варианте. Нет? — Я? — Предъявляя претензию? Да, у нас есть то, что они, как они думают, видят в нас, вы это признаете и тут же оборачиваете против них же: «Вы думаете, что вот это – мы? А на самом деле это вы». Это было четкое изложение моего художественного подхода, но в нем ощущался какой-то перекос. И я не сразу нашел слова, устраняющие этот дисбаланс. — Можно сказать и так. А можно сказать, что я всего лишь пытаюсь показать людей такими как есть, не лучше и не хуже. То есть я и нас тоже пытаюсь показывать как есть, не лучше и не хуже. — И каковы же мы? Очаровательная застенчивость, с которой он задал этот вопрос, не смогла полностью скрыть недоверчивый сарказм, лежащий в его основе. Я почувствовал, что начинаю горячиться. — Мы в самом деле хотим это обсуждать? — А что такого? В конце концов, это же просто разговор. – Он посмотрел в сторону бармена. – Еще по одной? — Естественно, – ответил я. — Повторите, пожалуйста, – сказал он бармену, показывая на наши стаканы, и вновь обернулся ко мне с застенчивой, обезоруживающей улыбкой. – Почему нет? Это же просто разговор? — Я хотел сказать… — Так скажите мне: каковы же мы? Мне очень не хотелось углубляться в эту тему. Не хотелось спорить. Я больше не чувствовал той вовлеченности в идеи, которые у меня были насчет нашего рода, сколь бы точными я их ни считал. Мои критические слова использовались для нападений – и я понимал, почему. Мы, мусульмане, находимся в постоянной осаде со стороны культуры, которая нас не понимает и нас не хочет. Вот почему я всегда излагал свои мысли не прямо, а с помощью той хитрой двусмысленности, которая называется искусством. И я не видел смысла заводить бодягу по вопросам «о нас» публично, когда очевидно, что нелепости и слепые пятна «у них» требуют обсуждения куда настоятельнее. Угрозы существованию нашего вида исходят не от нас, а от проникновения их «просвещенного образа жизни» в каждый уголок нашей планеты. Не это ли было бы сейчас необходимой критикой? |