Онлайн книга «Элегии родины»
|
«Да, вполне», – ответил я. И продолжения не ожидал. Через две недели в канун Рамадана я с удивлением увидел его имя в папке входящих. Он выражал мне наилучшие пожелания, независимо от того, собираюсь я поститься или нет (я не собирался). Для него наш священный месяц был временем размышлений, писал он, временем предаваться благодарности за то, что у него есть, а не пожеланиям того, чего у него нет. Даже в те дни, когда он не держит пост (а в некоторые годы это были почти все дни месяца), в своих стремлениях он придерживался умеренности и благодарности. Это время года для осмысления. В письме не было изменений начертания или размера шрифта, – что могло бы свидетельствовать о том, что сообщение было составлено заполнением шаблона, – и местами оно было достаточно конкретным, так что я заключил, что он действительно потратил время и труд на написание этого письма мне и только мне. Через два дня пришла еще одна записка, сразу после серии взрывов, устроенных самоубийцами в Равалпинди, где до сих пор жили его дальние родственники и – как он знал – несколько моих тоже. Трагедия инициировала сближение, и наша корреспонденция дальше стала разворачиваться сама по себе. Я узнал, что его родители, как и мои, иммигрировали в Америку после того, как в 1965 году были сняты квоты на жителей субконтинента. Они сперва обосновались в Филадельфии, потом уехали в Питтстон – город на реке Лакаванна чуть к югу от Скрэнтона, где его отец нашел работу: следить за печами на стекольном заводе «Лакаванна гласс воркс». Я также узнал, что он не только перворожденный сын с обеих сторон огромной семьи, но и первый из поколения, рожденного в Америке. Один уже этот факт, писал он, сыграл существенную роль в его успехе: он означал ожидания экзистенциального масштаба. Риаз полагал, что его имя наверняка упоминалось в молитвах не менее чем ста членов семьи каждый божий день – в конце концов, он поддерживал финансово как минимум вдвое больше. В те времена я не очень много знал о его бизнесе. Он никогда не говорил со мной подробно о том, чем на самом деле занимается (а я должную писательскую дотошность проявил лишь намного позже, когда решил здесь об этом рассказать). Я помню, как у меня на дне рождения, – мне исполнилось сорок два, – он описывал себя группе моих друзей как «долгового купца», вертя именинный подарок, на который щедро скинулись мои товарищи по театру: одна, вставленная в рамку страница «Венецианского купца» из Второго фолианта. Риаза засыпали градом вопросов насчет явной абсурдности продажи долга, и он все это грациозно парировал, отвечая в более простых терминах, чем мне казалось возможным. — Долг имеет ценность? — Да. Как любая ссуда, долг подразумевает регулярные платежи, и эти платежи, сам факт их существования – в зависимости от надежности плательщика, – может быть продан. — Но кто захочет его купить? — Большие деньги. И чем больше деньги, тем быстрее нужно найти заманчивое место вложения, такое, чтобы можно было вложить туда всю наличность и смотреть, как она растет. — И как это работает? — Менеджеры, ворочающие денежные горы, покупают ссуды у исходных заимодавцев, чтобы получать по плану выплаты по ссуде. Денежные потоки они такие – месяц туда, месяц сюда, и этого достаточно, чтобы беспокойные мозги этих менеджеров успокоились – по веской причине. Обычно это легкие деньги. |