Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Не знаю, никогда ничего об этом не слышал. Это ж было очень давно, задолго до одиннадцатого сентября. Вряд ли жители Висконсина в те времена вообще знали, кто такие мусульмане. — Там, где я вырос, они все хорошо знали! – сказал он с внезапной и явной злостью. – И вели себя по-свински. Он замолчал и встал, потом подошел к кухонному столу, остановился рядом с пышным букетом больших круглых лилово-розовых колючек в хрустальной вазе. Он любил эти цветы – если их можно так назвать, – и они всегда стояли у него по всему дому. Я не мог понять этой привязанности. Аромата у них нет, особо красивыми их не назовешь, да и одно неосторожное движение – и шипастые стебли могут исцарапать до крови. Он поставил стакан и осторожно протянул руку поправить букет. — Что это за штука, кстати? Всегда его вижу, когда сюда прихожу. — Чертополох, – ответил он. – В детстве в Равалпинди у матери на заднем дворе его было целое поле. Она нашла как-то летом такой же в Поконосе, и можно было подумать, что ей золотая россыпь открылась. Она его целый мешок настригла и посадила у нас во дворе в Пенсильвании. В первое же лето он весь задний двор завоевал, как дикая мята. Адски живуч. — И вид у него адский. — Полон жизни. Если он проник во двор, то вывести невозможно. В городе он есть только в одном магазине. И только по одной причине: мне каждую неделю доставляют десять дюжин. Вот тоже одна из радостей иметь деньги. — «Неограниченная доставка чертополоха к вам на Ист-Энд Авеню в любое время». Он улыбнулся, но рассеянно, будто отбиваясь от докучной мысли. Вернувшись на свое место, он подлил себе – и мне – еще виски, поставил бутылку на пол рядом со своим креслом и начал рассказывать историю, в которой я наконец-то смог усмотреть схему всех его существенных решений. История была о том, как его отец пытался основать мечеть, сперва в Уилкс-Барре, в Пенсильвании, а потом дальше, в Скрэнтоне. Звали его отца Афтаб, и в Пакистане он никогда особо религиозным не был – по крайней мере, так говорили люди, которые тогда его знали. В Америке все переменилось. Тоскуя по родине, Афтаб заменил ее религией – так считал Риаз, – и попал в число тех мусульман, что всегда постятся и никогда не пропускают молитвы. В те времена общине негде было молиться по пятницам, некуда отвести детей, чтобы изучали Коран, негде практиковать ислам с такими же, как ты. По мере того, как популяция мусульман в Лакаванна-Вэлли росла, – а росла она быстро, – Афтаб зациклился на мысли открыть мечеть. Он не был имамом, и не считал, что может сделать это сам, но он знал в городе одного бакалейщика из Египта по имени Алаа Али, который учился в Каире в университете «Аль-Азхар». Афтам обратился к Алаа Али, и они вдвоем составили план, как сдвинуть дело с мертвой точки. На Мэйн-стрит в Уилкс-Барре, недалеко от мужской парикмахерской, где они оба стриглись, стояло пустое торговое здание. И оба сочли, что из него выйдет отличная маленькая мечеть. Они как-то пошли туда в субботу утром и увидели в окне телефонный номер. Вернувшись домой, Афтаб позвонил, и к концу недели они внесли депозит на аренду. Через торговую палату прошел слух, что в пустом здании оборудуется мечеть, и окрестные магазины и рестораны пошли в городской совет, чтобы это прекратить. Но Афтаб и Алаа Али победили, и через неполных два месяца после скромной перестройки новую мечеть открыли – и вот тут-то и начались неприятности. Было это ранней осенью 1979 года. Шаха в Тегеране уже не было, а Хомейни говорил очень много нехороших вещей о том, что Америка сделала Ирану. Потом, конечно, случилась история с заложниками. В ту первую неделю в ноябре на входной двери мечети краской из баллончика нарисовали серебряные кресты, вскоре после этого кто-то выбил окно и забросил в прихожую свиную голову. Риаз помнит, как помогал отцу выковыривать затекшую между плитками запекшуюся кровь. Полностью избавиться от нее так и не удалось, и пришлось сменить кафель в прихожей. |