Онлайн книга «Девочке в шаре всё нипочём»
|
— Да, – выдыхаю я. — Видите девочку в клетчатом сарафане? Это Ариша, у неё синдром. Ещё Егор, вон тот мальчик с машинкой. И Даня – самый маленький, в жёлтой футболке у стены. Я могла бы сама догадаться. Они похожи, как два брата и сестра – круглые плоские лица, отёки вокруг глаз, полураскрытые рты, мясистые беспокойные языки без конца облизывают губы. Их болезнь не спрятать, она слишком заметна. Куда ни пойдёшь с маленьким дауном, люди будут смотреть, и никаких шансов притвориться, что всё хорошо. С таким же успехом можно нести транспарант: «У нас слабоумный ребёнок! Мы неполноценные!» Ариша, Егор и Даня. Лучше бы она не называла имён, тогда я могла бы и дальше считать их просто изображением за стеклом, как в телевизоре. Теперь они стали людьми. — Скажите, – спрашиваю, не отводя взгляда от детей, – когда они рождаются, ну, с болезнью, всех отдают вам, или есть семьи, которые сами воспитывают? — Почти все отдают, отказываются ещё в роддоме. Врачи сразу предупреждают, что лечения не существует. Ужасы разные рассказывают. Но есть родители, которые оставляют у себя, тянут, воспитывают. Это тяжело, но не конец света. Была бы любовь. Любовь. Рослая девочка с перекошенной спиной по-крабьи подбирается к Егору, выбивает из его слабой ручонки машинку и смеётся, словно ухает совой. Егор замирает, недоверчиво разглядывая свои пальцы. Девочка ковыляет дальше, и тут он заходится горестным плачем. Не показным рёвом, который должен привлечь взрослых, а негромкими, словно задыхающимися всхлипами. Жалобными, щемящими, безысходными. Толстенькая неловкая Ариша реагирует мгновенно. Она несётся к нему с такой скоростью, что вполне может врезаться в бедолагу и серьёзно покалечить, но успевает замедлиться, плюхается рядом и сгребает в охапку. Теперь они всхлипывают вдвоём. Обнимаются, легонько раскачиваются, и я вдруг представляю море и двух детей на плоту. Брошенные, постыдные, списанные в брак, они даже не подозревают о своей ущербности. Просто одному человеку обидно, и от этого обидно второму. А море кипит, швыряет плот из стороны в сторону, и если он развалится и потонет, никто не заметит. Подумаешь, плот. Щепочка. Его и не видно даже. — Опять! – недовольно выдаёт родственница и поворачивается к нам: – Думаю, хватит. Андрюше привет. — До свидания. — Да-да, всего доброго. Она распахивает дверь и кричит вглубь игровой: — Анна Семёновна, чем вы заняты? Детей успокаивать я должна?!. Мы уходим не оборачиваясь. — Зачем тебе эти дауны? – спрашивает Джим, когда жёлтый дом, сквер и забор остаются далеко позади. «У меня может быть такая сестра. Или брат», – почти срывается с языка, но вспоминаю его недавнее отвращение и не решаюсь, проглатываю слова. На вкус они хуже скисшего молока. — Научную работу пишу. — А-а-а, – тянет он и переводит тему. Дома первым делом засовываю всю одежду в стиральную машину, а пальто и ботинки выношу на балкон, чтобы проветрились. Долго тру себя мочалкой, дважды намыливаю волосы фирменным шампунем Ма, что с маслами редчайших эдемских орехов. Но запах детского приюта никуда не девается, я пропиталась им. Лежалое вонючее бельё и пережжённый лук. На Ма стараюсь не смотреть. Не могу. Не сейчас. А ночью я снова там, только игровая комната не в семи троллейбусных остановках отсюда, а в нашей гостиной. И детей гораздо больше. И все они называют меня мамой. Просыпаюсь посреди ночи и до утра не ложусь. Страшно. И Янка в плеере не спит. «По перекошенным ртам, продравшим веки кротам, видна ошибка ростка», – поёт она. Прокручиваю диск раз за разом, снова и снова. Я бы не смогла сказать лучше. |