Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»
![]() Адольф Менцель. Комната с балконом. 1845 г. Моментальные снимки Живопись, чувствительная к фрагментам, напоминающая моментальные снимки, не развивалась бы, если бы само человеческое внимание не становилось все более рассеянным, деконцентрированным, но с пониманием к новой тенденции относились не все. Так называемая академическая живопись, например, отказывалась признавать фрагментарность – и потому, предлагая зрителям большие нарративы и внушая им, что существует «божественная» точка зрения, с которой мир един и упорядочен, – уже в свое время стала анахронизмом. Так, по словам бельгийского писателя Камиля Лемонье, сказанным в 1878 году, Дега, Мане и Кайботт «не имели никакого представления о панно», поскольку создавали «фрагменты» и обращали внимание не на завершенность, но лишь на определенные детали[126]. С другой стороны, современность возникала параллельно распространению бегущего, мимолетного взгляда. Не все были этому рады. Герой романа Германа Мелвилла «Пьер, или Двусмысленности», вышедшего в Америке в 1852 году, тоже отказывается делать с себя дагеротип: «…он вдруг с необыкновенной живостью задумался о том, что самый добросовестный портрет кого угодно может быть получен с помощью дагеротипии, в то время как в прежние времена достать самый лучший портрет было во власти лишь власть имущих, этих земных аристократов духа. Сколь естественно было тогда умозаключение, что, вместо того чтобы дарить бессмертие гению, как встарь, ныне портрет, ежедневно запечатлевая (dayalize) болванов, низвел чудо до обыденности»[127]. Фотография распространяется параллельно с постепенной деперсонализацией. Упомянутый герой романа, Пьер, позже говорит также, что, поскольку на дагеротипах все одинаковы, человек может отличить себя от других, если у него вообще нет своего портрета. Случайные, моментально зафиксированные, но мимолетные свойства сводят на нет суть изображения. Такая съемка запечатлевает лицо, лишая его уникальности (индивидуальности). Гильотина затвора камеры в мгновение ока отделяет изображение от окружающей его среды. В уже цитированном «Воспитании чувств» Фредерик Моро, которого по существу нельзя назвать ни фотографом, ни художником, стоит на набережной Вольтера и видит: «У открытого окна стоял старик в одном жилете и плакал, глядя вверх. Мирно текла Сена; небо было совершенно синее; на деревьях в Тюильри пели птицы…[128] [Фредерик] ходил туда-сюда легко, как муха»[129]. Он не только ходил как муха, но и видел как она. А для мухи нет существенной разницы между плачем старика, шумом Сены или пением птиц – все это «есть», и все это равно перед взглядом, смотрящим на все так, будто видит это впервые в жизни, и поэтому все для него ново. Решающими оказываются не чувства, не ожидания, сформированные воспитанием, не установки, закостеневшие с раннего детства, но чистое зрелище, которым предстает перед ним мир: лабиринт без центра, скопище фрагментов, которые невозможно собрать в единое целое. В романе Стендаля «Пармская обитель» Фабрицио, блуждающий по полю битвы при Ватерлоо, видит мертвеца: «Больше всего его поразили босые грязные ноги трупа»[130]. Выпавшего из сети больших связей юношу приковывает к себе вид грязных ног. Наполеон больше не находится в центре мировой истории. Более того, центра у нее нет вообще. Другая героиня Флобера, Эмма Бовари, «лежа на спине, она неподвижным, остановившимся взглядом смотрела прямо перед собой, и хотя разглядывала предметы с каким-то тупым вниманием, а все же различала их неясно. Она не отрывала глаз от трещин на стене, от двух дымящихся головешек и от продолговатого паука, сновавшего у нее над головой по щели в балке»[131]. Именно так смотрел на мир Дега. Своими картинами он хотел не упорядочить видимое, но запечатлеть его. «На редкость некрасивый ребенок! – думала Эмма»[132], – пишет Флобер о том, как Эмма однажды начала разглядывать свою маленькую девочку. Она видит дочь такой не потому, что не любит ее, или потому, что бессердечна, а потому, что, попав в критическую жизненную ситуацию, утратила все точки опоры и больше не способна ориентироваться. И теперь она начинает видеть то, чего в иных ситуациях – из-за предрассудков, воспитания, защитных механизмов – не видела. Чтобы мать так увидела собственного ребенка, она должна взглянуть на него глазами чужака или, по крайней мере, освободиться от давления всеохватывающих социальных уз. |
![Иллюстрация к книге — Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время [book-illustration-24.webp] Иллюстрация к книге — Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время [book-illustration-24.webp]](img/book_covers/141/141102/book-illustration-24.webp)