Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 41 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 41

В 1906 году Дега сказал: «Если бы я смог прожить свою жизнь еще раз, я все делал бы в черно-белом цвете»[136]. Какими были бы его картины в черно-белом варианте? Такими, как фотографии. Только интеллектуальными.

Видеть свет

Вернемся к кварталу Дуайен.

Там старинный зверинец рисуется мне

В час, когда под лазурью холодной и ясной

Просыпается труд…[137]

В этих строках из «Лебедя» Бодлер вспоминает площадь Карусель и квартал Дуайен – район, от которого к тому времени – стихотворение было написано в конце 1859 года, посвящено изгнаннику Виктору Гюго и опубликовано в 1861-м во втором издании «Цветов зла» – не осталось уже и следа. Память поднимается до уровня мифа: стертое прошлое оживает как реинкарнация древнего мифа. За пару месяцев до того, как было написано это стихотворение, Бодлер опубликовал в июньско-июльском номере Revue Française статью «Современная публика и фотография», в которой резко выступил против фотографии, впервые получившей известность на Салоне 1859 года, где она была представлена наряду с изобразительным искусством. При всем своем яростном неприятии фотографии Бодлер признавал за ней единственное достоинство: «Она заслуживает благодарности и аплодисментов за то, что сохраняет для потомков образ разрушающихся руин… медленно поглощаемых временем… они исчезли бы без следа, даже сохраняясь в архивах нашей памяти»[138]. Роль фотографии он сводит к простому сохранению. И поскольку фотография не способна «мечтать», пишет он, ее нельзя назвать искусством.

Бодлер отправил рукопись «Лебедя» Гюго 7 декабря 1859 года. Если бы он приложил к своему письму фотографию площади Карусель, сделанную Тальботом в 1843 году, радости Гюго не было бы предела. Если бы сам Бодлер увидел этот снимок, который никогда не попадался ему на глаза, он, может быть, и пересмотрел бы свое мнение о фотографии. Тем более что 13 годами ранее в своем эссе «О героизме в современной жизни», написанном в связи с Салоном 1846 года, он считал истинным материалом современного искусства мир не столько «грез», сколько «прозы»: «Парижская жизнь поистине богата поэтическими и чудесными сюжетами. Чудесное обступает нас со всех сторон, мы вдыхаем его вместе с воздухом, но глаза наши его не замечают»[139].

Снимок Тальбота – особая часть этой красоты. Уже в момент создания этой фотографии, в 1843 году, в ней было предчувствие разрушения. То, что еще существует, он показывает так, как будто оно уже вспоминается, как то, что уже исчезло. В момент настоящего он вмещает не только прошлое, но и будущее, в котором того, что мы видим сейчас, уже нет. Сиюминутность и вневременье на снимке Тальбота впечатаны друг в друга. Он пропитан меланхолией, неотделимой от жанра фотографии. В 1846 году это признал бы и Бодлер, даже при том, что позже он отвергал фотографию.

На самом деле он, конечно, отвергал не фотографию как жанр, а фотографов, намеревавшихся соперничать с изобразительным искусством. В «Краткой истории фотографии», опубликованной в 1931 году, Вальтер Беньямин писал, что Бодлер в своем эссе 1859 года критиковал на самом деле лишь представителей так называемой «художественной фотографии». Сам Бодлер полагал, что фотография «стала прибежищем неудавшихся художников, малоодаренных или слишком ленивых недоучек»[140], которые хотят пролезть на место (изобразительного) искусства и свести его на нет. В 1846 году этому новорожденному жанру еще не грозила такая опасность: первое поколение фотографов не претендовало на звание «живописец» или «художник», но использовало собственный язык фотографии. Они не хотели применять в фотографии приемы, заимствованные у других жанров, но пытались изобразить нечто такое, что было возможно запечатлеть исключительно средствами фотографии. Ни фотография Ньепса, изображающая крыши, которые видны из его окна, ни снимок парижского бульвара, сделанный Дагером, – не «искусство», они не «художественны». Тем не менее место этих снимков – рядом с величайшими произведениями современной им живописи. Мы видим сконцентрированные в настоящем прошлое и будущее, неотделимые друг от друга «здесь» и «там» – то есть, они делают именно то, чего ожидал от искусства Бодлер: мечтают и побуждают мечтать зрителя. На них изображены довольно банальные сцены, а вовсе не те, которые принято считать «художественными», но, как писал о первых снимках Дагера Александр фон Гумбольдт: «свет здесь создает свет»[141]. Никакое другое искусство на такое не способно. Ранней фотографии не надо было соперничать с искусством – она и сама была искусством.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь