Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
— Алло, — прохрипела я. — Яся. — Голос Эрики был таким, будто кто-то наступил ей на хвост. — Отец пригласил нас на обед. В «Пушкин». В час. Ты идёшь со мной. Я села так резко, что конспект съехал на пол. — Зачем? — Голос мой предательски дрогнул, и я прокляла себя за это. — Эрика, я… я не могу. У меня… — У тебя ничего нет, — отрезала она. — Я проверила твоё расписание, у тебя в субботу окно до шести. Не спорь. — Она выдохнула, и в этом выдохе было столько раздражения, что я почти почувствовала его через динамик. — Он позвонил мне вчера в одиннадцать вечера. В одиннадцать, Яся! Я спала! И сказал своим этим тоном — ну знаешь, таким, как будто он не просит, а приказывает, но делает вид, что это просьба, — сказал: «Эрика, в субботу обед, «Пушкин», час дня. Приведи подругу». Приведи подругу! Как будто ты — аксессуар, как сумочка или шарфик. Но я не хочу идти одна, понимаешь? Он будет нудить. Про бизнес, про мою учёбу, про то, что я «транжира и безответственная», про то, что я «не ценю то, что имею», и ещё про то, что «в его возрасте я уже зарабатывал первые миллионы». — Она передразнила его низким, хрипловатым голосом, и получилось так похоже, что я невольно хихикнула. — Мне нужен буфер. Живой, тёплый, сочувствующий буфер, который будет сидеть рядом и кивать, пока я не задушу его салфеткой. Ты — мой буфер. Пожалуйста, Яся. Я тебя умоляю. Я тебе потом платье подарю. Два платья. Три. — Эрика, я не за платья… — Знаю, знаю, ты святая, ты бескорыстная, ты из провинции и у тебя принципы. Но у меня — нервный срыв, и, если ты не придёшь, я начну пить прямо с утра, а потом напьюсь в «Пушкине» и устрою скандал, и папа лишит меня карты, и мы обе умрём с голоду. Логика железная. Ты со мной? Я закрыла глаза. Перед глазами всплыло его лицо — тёмные глаза, золотые искры, тяжёлый взгляд, от которого плавился воздух. Сердце дёрнулось, как рыба на крючке. — Нет. Нет, я не могу. Я не буду сидеть с ним за одним столом. Я не буду дышать с ним одним воздухом. Я не… — Ладно, — услышала я свой голос. — Я приду. Дура. Дура. Дура. — Вот и умница! — Эрика мгновенно повеселела, как будто и не было никакого нервного срыва. — Я заеду за тобой в двенадцать. Надень то синее платье, нет, лучше чёрное, нет, подожди, я привезу тебе кое-что новое, не спорь, это не подарок, это униформа для буфера. Целую! Она отключилась, а я осталась сидеть на кровати, сжимая телефон так, что побелели костяшки, и думала: он будет там. Он будет там, и он будет смотреть на меня, и я не смогу убежать, потому что Эрика будет рядом, и я не смогу объяснить, почему мне нужно убежать, потому что тогда придётся рассказать ей всё — про джип, про ночь, про руки, про страх, про то, чего я не помню и чего боюсь вспомнить, — и она посмотрит на меня другими глазами, и я потеряю единственного человека в этом городе, который… Я не додумала. Встала. Пошла в душ. Пустила воду такой горячей, что кожа покраснела и начала слезать, и стояла под ней, пока не закончилась горячая, и потом ещё пять минут под ледяной, и думала только об одном: выдержи. Просто выдержи. Один обед. Два часа. Ты справишься. Ты справлялась и не с таким. Ресторан «Пушкин» был из тех мест, где я боялась даже дышать, чтобы не нарушить атмосферу. Я бывала в дорогих ресторанах — Эрика постаралась. Но «Пушкин» — это была другая лига, другой мир, другая планета. Это был не просто ресторан, а машина времени: ты переступал порог — и оказывался в девятнадцатом веке, в особняке какого-нибудь графа, который вот-вот вернётся с бала и сядет за этот самый стол, чтобы ему подали рябчиков в шампанском. Зеркала в тяжёлых золотых рамах, потемневших от времени — или от искусного старения, я уже не могла отличить. Скатерти из дамасского льна, белоснежные, накрахмаленные, с монограммами, вышитыми шёлком. Хрустальные люстры, канделябры с настоящими свечами, фарфоровые статуэтки на каминной полке, книги в кожаных переплётах на полках, пианино в углу, за которым сидел живой пианист и играл что-то из Чайковского — тихо, ненавязчиво, так, что музыка казалась не звуком, а запахом, вплетённым в воздух. Официанты во фраках — не в пиджачках, не в жилетках, а именно во фраках, с белыми перчатками и лицами, выражавшими такую степень почтительности, что мне захотелось извиниться за то, что я вообще сюда вошла. |