Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
— Я не мог уснуть, — сказал он мне однажды, и его голос дрогнул — впервые за всё время, что я его знала. — Той ночью. После того, как довёз тебя до общежития и убедился, что ты зашла внутрь и дверь за тобой закрылась. Я вернулся домой, поднялся в пентхаус, налил себе виски — и не смог его выпить. Стакан стоял на столе до утра. Я лежал и смотрел в потолок, и потолок был белый, пустой, ровный, а я видел только твоё лицо. Он замолчал. Я ждала, затаив дыхание, прижавшись щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, тяжело, как метроном. — Твои глаза, — продолжил он, и я почувствовала, как его пальцы сжались на моём плече — не больно, но так крепко, что я поняла: ему трудно говорить. — Огромные. Испуганные. Зелёные, как трава в апреле, когда она только-только пробивается сквозь снег. Я видел их в темноте, Яся. Закрывал глаза — и они были передо мной. Смотрели на меня. И в них был такой ужас, такой животный, настоящий ужас, что у меня внутри что-то… — он подобрал слово, поморщившись, как от физической боли, — …хрустнуло. Сломалось. Что-то, что я считал давно мёртвым. Забетонированным. Похороненным. Я подняла голову и посмотрела на него. На его лицо — жёсткое, изрезанное морщинами, с тяжёлыми надбровными дугами и шрамом над левой бровью, о котором он так и не рассказал мне. На его глаза — тёмные, почти чёрные, с теми самыми золотистыми искрами, которые я заметила ещё на благотворительном вечере, — и в них сейчас не было ни властности, ни скуки, ни ленивого превосходства. В них была боль. Тихая, старая, въевшаяся в кости, как сырость в стены старого дома. — Я привык к женщинам, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь — сухая, выдержанная, как тот самый виски, который он не допил. — Красивым. Умным. Доступным. Не пойми неправильно — я не коллекционер и не маньяк. Просто… так устроена жизнь на определённом уровне. Ты еще не стар, ты богат, ты одинок, и женщины появляются сами — на приёмах, в ресторанах, в самолётах, в лифтах отелей. Они пахнут дорогими духами, смеются над твоими шутками, даже если шутки несмешные, и уходят утром, оставляя после себя мятую простыню, запах жасмина и пустоту. — Он кривовато усмехнулся. — Пустоту, которую я давно перестал замечать. Как перестаёшь замечать шум кондиционера или гул холодильника. Она просто была фоном. Естественным, неизбежным, не стоящим внимания. Он провёл ладонью по лицу — усталым, тяжёлым жестом человека, который слишком долго нёс слишком тяжёлый груз и только сейчас позволил себе на секунду опустить плечи. — После развода с матерью Эрики — пять лет назад, — я вообще перестал притворяться, что мне что-то нужно. Мы разошлись тихо, Яся. Без скандалов, без битья посуды, без адвокатов, делящих сервизы. Просто однажды утром мы проснулись в одной кровати и поняли, что лежим рядом с чужими людьми. Два незнакомца, которые когда-то любили друг друга — или думали, что любили, — а теперь не могут вспомнить, зачем вообще остались. Она уехала в Монако. Я остался здесь. Эрика осталась между нами, как чемодан без ручки, который и нести тяжело, и бросить жалко. — Он вздохнул. — Прости. Это грубо. Но это правда. Я не умею говорить о дочери красиво. У меня не получается. Я молча погладила его по руке — по тёплой, твёрдой, покрытой редкими волосками коже. Он накрыл мою ладонь своей и прижал крепче. |