Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
— Мы знакомы, — сказал он тихо. Голос его был низким, бархатным, с той хриплой нотой, которую я помнила — которую я, к своему стыду, узнала мгновенно, как узнают мелодию, услышанную однажды в детстве. — Не так ли, Ярослава? Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так, что я услышала его в ушах — глухо, ритмично, оглушительно, как барабан. Эрика удивлённо подняла брови — одну, левую, с той идеальной дугой, которую ей рисовали в салоне каждые две недели. — В смысле? Вы что, знакомы? Откуда? Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Язык был сухим, как бумага. — Мы… виделись, — выдавила я, чувствуя, как щёки загораются, как жар ползёт от шеи к вискам, как уши начинают пылать, предательски, неумолимо. — На вечере. На благотворительном. Мы… стояли недалеко друг от друга. — А, — Эрика мгновенно потеряла интерес, как теряла интерес ко всему, что не касалось её лично, и уткнулась в меню, держа его так, будто это был щит, за которым можно спрятаться от отца. — Ну да. Ладно. Пап, заказывай, я голодная, как волк, и, если мне не принесут борщ через десять минут, я начну есть скатерть. Стас не ответил ей. Он смотрел на меня ещё секунду — одну, длинную, бесконечную секунду, в которую уместилось больше, чем в иные годы, — а потом опустил глаза, взял меню и сказал официанту что-то тихим, ровным голосом, от которого у меня по позвоночнику пробежал холодок. Обед был мучением. Изощрённым, утончённым, золочёным мучением — как пытка в бархатных перчатках. Эрика болтала без умолку, перескакивая с темы на тему, как стрекоза, неспособная усидеть на месте дольше трёх секунд. Жаловалась на преподавателя по макроэкономике — «он говорит так, будто ему платят за каждое слово, и я уверена, что ему платят, потому что иначе зачем так много говорить». На погоду — «март — это не весна, это издевательство, это когда зима уже ушла, но забыла забрать с собой грязь». На то, что в «Пушкине» испортили борщ, — «раньше был как у бабушки, а теперь как из столовой, пап, скажи им, ты же тут акционер или кто ты тут». Стас слушал её вполуха, кивал в нужных местах, задавал дежурные вопросы — «как сессия», «ты ходишь к репетитору по английскому», «почему у тебя тройка по праву», — и всё это было так механически, так отстранённо, что я видела: он здесь телом, но не душой. Его душа — или то, что он считал своей душой, — была в другом месте. Его душа была на мне. Я чувствовала его взгляд физически — как прикосновение, как тепло, как давление воздуха перед грозой. Он смотрел на мои руки, когда я поднимала бокал. На мою шею, когда я откидывала волосы. На мои губы, когда я отвечала Эрике, — и каждый раз, когда я случайно поднимала глаза и встречалась с его взглядом, внутри меня что-то вспыхивало, как спичка в тёмной комнате: коротко, ослепительно, обжигающе, — и тут же гасло, оставляя после себя дым и запах серы. Он спрашивал меня о чём-то — об учёбе, о факультете, о том, нравится ли мне Москва, о планах на лето, — и я отвечала, стараясь не смотреть ему в лицо, упираясь взглядом в тарелку, в скатерть, в бокал, в собственные руки, в любую точку, кроме его глаз, потому что его глаза были опасны. Они были как водоворот — затягивали, кружили, тянули на дно, и я знала: если я посмотрю в них слишком долго, я утону. |