Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Когда она впервые увидела Стаса, это было в гостиной пентхауса. Он стоял у окна, заложив руки за спину, — высокий, статный, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, и закатное солнце очерчивало его силуэт золотым контуром, как на иконе. Мама замерла в дверях, робко сжимая свой вышитый платочек, и я видела, как её губы дрогнули, как она инстинктивно поправила причёску, как её взгляд метнулся от его широких плеч к его лицу — и застыла. Потому что Стас смотрел на меня. Не на неё, не на комнату, не на вид из окна, — на меня. И в его взгляде было такое благоговение, такое тихое, почти религиозное обожание, что мама, женщина, прожившая непростую жизнь и научившаяся читать людей с первого взгляда, вдруг опустила глаза и тихо ахнула. А потом Стас сделал то, чего я не ожидала. Он пересёк комнату — медленно, торжественно, — подошёл к моей маленькой, растерянной маме, склонился перед ней и поцеловал её натруженную, мозолистую руку — ту самую руку, которая стирала, гладила, месила тесто, вытирала мои детские слёзы и никогда не знала маникюра. Поцеловал бережно, нежно, с таким почтением, с каким целуют святыни, и задержал её ладонь в своих руках, глядя ей в глаза. — Спасибо Вам за дочь, — сказал он тихо, и его голос — тот самый голос, от которого дрожали залы заседаний, — был мягким, как шёлк. — Я жизнь за неё отдам. Не на словах. На деле. Каждый день. До последнего дыхания. Мама расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут женщины её поколения, привыкшие глотать слёзы и не показывать слабость, — но слёзы текли по её щекам, капали на его пальцы, и она не пыталась их остановить. Она обняла его — этого огромного, страшного, чужого мужчину, который мог бы быть её зятем из другого мира, из другой вселенной, — обняла так, как обнимала меня в детстве, когда я прибегала домой с разбитой коленкой, и прошептала ему в плечо что-то, чего я не расслышала. А потом она отстранилась, вытерла глаза платочком, повернулась ко мне и, прижавшись губами к моему уху, прошептала так, что я почувствовала её горячее дыхание на своей щеке: — Он твой, Ясенька. Настоящий. Не игра, не маска, не красивая обёртка. Настоящий. — Её пальцы сжали моё запястье — крепко, до боли, как она сжимала его, когда я была маленькой и переходила дорогу. — Твой огонь нашёл свой дом. Береги его. И не дай ему замёрзнуть снова. Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и слёзы потекли по моему лицу, и мама вытерла их своим платочком — тем самым, вышитым, с маленькими незабудками по краям, — и на секунду мы обе были просто мамой и дочкой, стоящими в чужой квартире в чужом городе, и весь остальной мир — Стас, Эрика, пентхаус, свадьба — перестал существовать. День свадьбы наступил так быстро, что я не успела испугаться. Я стояла перед зеркалом в маленькой комнате невесты, которую нам выделили при церкви — светлой, с белёными стенами, с окном, выходящим на озеро, и с запахом ладана и свежих цветов, который проникал сквозь щели в старых деревянных рамах. За окном пели птицы, шумели сосны, и озеро блестело на солнце, как расплавленное серебро. Белоснежное платье из тончайшего кружева облегало фигуру и струилось вниз лёгким, невесомым шлейфом, который колыхался при каждом моём движении, как пена прибоя. Кружево было ручным — его привезли из Франции, и каждая петелька, каждый завиток, каждый крошечный цветочек в узоре были вышиты чьими-то терпеливыми пальцами, и я думала о том, сколько часов чужой жизни вложено в эту ткань, и от этой мысли у меня щипало в носу. Лиф сидел идеально, подчёркивая талию, которую Стас обхватывал двумя ладонями, а юбка расходилась мягкими складками, как лепестки раскрывающегося цветка. Волосы были уложены мягкими волнами, которые спадали на плечи и перехватывались тонкой жемчужной нитью, а на губах играла спокойная, счастливая улыбка — та самая, которую я видела в зеркале всё реже и реже за последние месяцы, пока мы боролись с Эрикой, с обществом, с собственными страхами, и которая теперь вернулась ко мне, как блудный ребёнок, и я не собиралась отпускать её никогда. |