Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 208 – Василий Цветков

Они были аннексированы насильно, и освобождение их от гнета чужеземной власти не является посягательством на территориальные права России и одобрено общественным мнением всех свободных народов». При этом предполагалось «удаление с территории, заключающейся в границах России, всех иностранных войск» и обязательное заявление стран Антанты о том, что «территориальная неприкосновенность и истинные границы России не будут нарушены», а «посягательства против… определенной и всеми объявленной границы России не будут разрешены ни Польше, ни Финляндии, ни какому-либо другому государству». Тем самым, по мнению Колби, «большевистский режим» не сможет «опираться на ложный, хотя и имеющий успех, призыв к русскому национализму».

Гирс отмечал, что «американская нота встречена здесь с полным удовлетворением. Она вывела Францию из тяжелого положения изолированности и является серьезной нравственной поддержкой ее противобольшевистской политики… Для нас значение американского выступления заключается в подтверждении Штатами принципа территориальной неприкосновенности России». Об этом же писал и сам Врангель: «Политическая декларация, сделанная недавно правительством САСШ, совершенно совпадает с политической программой генерала Врангеля как в части, касающейся вопроса о сохранении единства и неприкосновенности русской территории, так и в вопросе о Польше. Генерал Врангель уже раньше счел своим долгом выразить по этому поводу свою живейшую признательность федеральному правительству».

В письме Бахметеву Маклаков (6 сентября) сообщал, что он, узнав о «признании», «опасался бурного протеста англичан и отступления французов; это было бы нехорошо; более всего опасался того, что это признание фактического Правительства Юга России, представляя из себя простой жест, при этом даже жест полемический, как всякий жест, имел свойство дразнить одних, обещать другим и никому ничего не давать. Отношение французского общественного мнения к этому шагу было более чем сдержанное, – не говорю о социалистах, которые требовали предания суду Мильерана. Но французы страшно боялись разрыва с Англией, и вообще они мало верили Врангелю. Я узнал потом от Палеолога (Генеральный секретарь МИД Франции, бывший (1914–1917) посол в России. – В.Ц.) – Мильеран в момент подписания своего письма задумался, но потом, подобно Цезарю, произнес: «Жребий брошен». А так как по характеру Мильерана, раз он что-нибудь решил, он за это держится с большой настойчивостью и даже упрямством, то раз сделано заявление, он уже от этой политики не отступает; уехав после этого жеста в путешествие по опустошенным провинциям, он своему заместителю Палеологу дал одну красноречивую инструкцию: всеми мерами помогать Польше и Врангелю. Если бы после этого жеста Америка стала на сторону Англии, где уже давно сидит Италия, поляки бы потерпели неудачу, и Врангель тоже, то жест Мильерана мог бы стоит ему портфеля; спасла его американская декларация, а затем и окончательная польская победа; в меньшей мере, но в том же направлении действовали и успехи Врангеля». В свою очередь, не без настойчивости Бахметева в переговорах с помощником Государственного секретаря САСШ Б. Лонгом была принята нота 10 августа, в которой Госдепартамент отразил «два основных момента: 1. Четкое разграничение между народом России и Советским правительством; поддержка первого и отказ от установления дипломатических отношений со вторым. 2. Польский и другие вопросы; Польша, воспользовавшись ситуацией, напала на Россию, чем вызвала дезориентацию и ложный патриотизм среди русского народа»^[418]. С сентября 1920 г. во Франции действовала «новая власть». Президента П. Дешанеля сменил А. Мильеран, а главой правительства стал Ж. Лейг. М. Палеолог ушел в отставку. Однако эти перемены не вызвали принципиальной «смены курса» в отношении белого Крыма.