Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 468 – Василий Цветков

Можно ли благословить «движение» вообще? Напомним, что, во-первых, термин «Белое движение» употреблялся в качестве самоназвания антибольшевистских сил в течение 1917–1922 гг. очень редко. Они носили либо краевые (областные), либо всероссийские наименования. Во-вторых, в 1918 г., когда Г. Н. Трубецкой отправлялся на Юг, в Москве не было, да и не могло быть полноты информации о том, что именно представляет собой белая армия, сражающаяся на Кубани. Встреча князя с Патриархом происходила до 18 ноября 1918 г., то есть до момента установления власти Верховного Правителя России. Святейший Патриарх понимал, что организационного единства между отдельными антибольшевистскими силами еще нет и благословение «движению» (еще не оформившемуся) выглядело бы бессмысленным. Да и в дальнейшем, слишком разносторонним и подчас противоречивым, могло представляться Святейшему Патриарху именно «движение», а не отдельные его представители. В своем Слове, сказанном в Прощеное воскресенье в день памяти Священномученика Гермогена 17 февраля (2 марта) 1919 г. Патриарх употребил термины «красноармейцы и белогвардейцы» (см. приложение № 3), но в очень обобщенном смысле.

Но только ли в этом цель публикаций Трубецкого? В 1923 г. в эмигрантской прессе стали публиковать материалы процесса над Патриархом. Было напечатано и т. н. «заявление Патриарха» в Верховный Суд РСФСР от 16 июня 1923 г., в котором говорилось, что «будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к Советской власти враждебно… я раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, т. е. освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному Суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции».

Данное заявление многими расценивалось или как «отступничество», или «советская фальсификация». Смущение вызывали слова из обращения Святейшего Патриарха 28 июня 1923 г., как бы свидетельствовавшие об отречении от того, что говорилось им в 1917–1919 гг.: «Я, впрочем, еще в 1919 г. старался отмежевать Церковь от царизма и интервенций… когда нами узналось, что на Карловацком Соборе в ноябре 1921 года большинство вынесло решение о восстановлении династии Романовых, мы склонились к меньшинству о неуместности такого решения. А когда в марте 1922 года стало нам известно обращение Президиума Высшего Церковного Управления за границей о недопущении русских делегатов на Генуэзскую конференцию, мы упразднили самое это Управление, учрежденное с благославления Константинопольского Патриарха. Отсюда видно, что я не такой враг Советской Власти и не такой контрреволюционер, как меня представляет Собор»^[727]. Вместе с тем признавался и несомненно вынужденный, «принудительный» характер обращения, «под давлением ЧК».

Однако возвращаясь к 1919 году, нельзя не отметить отсутствие каких бы то ни было указаний на намерение Святейшего Патриарха отказаться от поддержки Белого движения, осудить его за некий «либерализм» или «феврализм» (скорее наоборот, за «царизм»). В свидетельстве Трубецкого речь идет об отказе благословить некое «лицо», то есть конкретного политика или военного (последнее – менее вероятно). Даже если не учитывать то, что к данному «политическому лицу» у Святейшего Патриарха могло быть вполне определенное негативное отношение, нельзя забывать, что благословение это по сути – гарантия того, что действия, поступки данного «лица» будут подтверждаться авторитетом Святейшего Патриарха. Допустимо ли подобное решение в условиях, когда благословение передается заочно, исходя лишь из доверия к князю Трубецкому, который, правда, обещает «молчать»?