Книга Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами, страница 25. Автор книги Виктор Пелевин

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»

Cтраница 25

Сильная фраза, и суть схвачена верно. Беда в том, что мы успеем состариться и умереть, наблюдая огни этого заката. И дальше я пишу совсем другое:


Интересно, почему каждый раз, когда кто-то пытается описать пружины, скрипящие под обивкой этого зассаного голубого дивана, его называют конспирологом? Вы что, хотите сказать, что пружин внутри нет, а скрипят Святой Дух и ценности?

Конспирология – это когда кто-то распространяет слухи, что в замке Ротшильдов собирается верхушка мирового масонства (включая, понятное дело, нескольких высших чекистов), и они, попивая шампанское, смотрят, как голая Кристин Лагард из МВФ борется в грязи с голой Джанет Йеллен из ФРС.

Хотя и это никакая не конспирология, а просто метафора. И довольно, кстати, точная.


Мне приходит в голову, что эти постоянные и всеобщие наезды на Ротшильдов – типичный пример бессмысленной мем-эпидемии. На самом деле, при них, во времена Bank of England, все было по-честному. Ротшильды как раз работали с золотом, а не с фьючерсами на кишечные газы. Хотя… Может, они для того и перенесли офис на другую сторону лужи? Кто его знает…

Затем меня настигает фантомная боль и я проверяю курс XAU. Все движется как предсказано, думает Жук на моей спине. Азия скоро опять задрожит и цунами дойдет до Нью-Йорка… Нет, золото не рванет сразу вверх. Оно может даже немного просесть, потому что сперва его будут сбрасывать ETF’ы – чтобы поднять кэш для маржин-коллов, когда акции уйдут в пике. И вот тут будет самый хороший момент войти опять. А потом… Потом…

Ах, если бы я до сих пор имел хотя бы лимон в золоте! Если бы просто сидел в нем и не двигался – несмотря на все падения и взлеты! Но ничего, ничего, шепчу себе я, что-нибудь придумаем…

Хотя что тут придумаешь.

Затем я рассеянно читаю статью на английском, где описывается недавнее просветление биржевого брокера, заверенное тибетскими ламами: брокеру якобы приснилась Зеленая Тара (это такая тибетская богиня) и он почтительно попросил у нее совета относительно инвестиций.

Богиня сказала:

«Stay out of commodities, out of equities and out of cash» [29] .

В этот момент брокер пережил высшее озарение.

Ну да, лениво думаю я, понятно, куда гнут. Выйдите из всех видов инвестиций, медленно поднимите правую ногу, а потом поднимите левую… Но только Зеленая Тара будет поумнее этой дзэнской пурги. Золото ведь не коммодити, как его велит называть Картель, торгующий зеленой капустой. Золото – не акции. И не кэш. Золото – это изначальные деньги.

Хороший совет в нынешние времена, потому что сколько веревочке ни виться…

Потом я засыпаю, и мне снится обычный в последнее время сон – такой частый, что он уже перестал меня пугать. Я вижу огромную темную равнину, над которой правильными рядами висят тысячи круглых погремушек из сухой выдубленной кожи. Одна из этих погремушек – я. Соседняя погремушка – Сирил. И все, с кем я знаком, тоже здесь, тоже висят в низком желтом небе, похожем на френдленту.

В этом сне я твердо знаю – выезд князя уже начался. Но заключается он не в том, что неведомый владыка Золотого Жука перемещается куда-то в физическом смысле. Он просто смотрит из неизвестного места на свои погремушки – и пропитывается грозной непонятной радостью.

И есть еще одна истина, без всякого сомнения ясная в этом сне: каждый раз, когда во мне просыпается надежда, когда в моем уме начинает метаться яростно ищущая выхода мысль, – это просто гром и треск, извлекаемый неземным ветром из сухой погремушки, и все желтое небо вокруг гудит в это время, как бесконечное поле цикад.


P.S.

У этого романа (впрочем, теперь уже повести) было довольно длинное послесловие, но К. сказал, что оно ни к чему. Наверно, он прав.

Часть 2. Самолет Можайского
космическая драма

Пишу вам, милая Елизавета Петровна, безо всякой надежды заслужить ваше прощение. К тому же события, о которых я собираюсь рассказать, так необычны, что могут показаться вам отчетом о белой горячке – а вы частенько видели меня пьяным в последние наши дни вместе.

Но вот вам слово офицера и дворянина, что каждая буква здесь верна, и я не добавляю ни единого росчерка пера, чтобы сделать свою историю чуть занимательней – наоборот, приглушаю в иных местах краски и опускаю подробности, могущие показаться совсем уж невероятными.

Вы помните, наверное, тот мерзкий день в Баден-Бадене, когда я залез в ваш чемодан одолжить двадцать фридрихсдоров. Наша страстная близость казалась мне достаточной порукою тому, что это будет воспринято более в виде семейной неурядицы, чем уголовного происшествия. К тому же я полагал, вы не заметите пропажи до того, как я верну долг. А даже и заметив, поймете, что это одолжился я, и поглядите на это сквозь пальцы. Я уверен был, что отыграюсь, как только встану к столу.

Остальное вы знаете. Полицейская наглость, оскорбленная честь, и – главное – слезы в ваших удивленных глазах, чего я не смогу забыть никогда.

Благодаря вашему ангельскому всепрощению обвинения были с меня сняты сразу после вашего отбытия; оставленные вами пятьдесят фридрихсдоров, увы, были мной проиграны точно так же, как и все предыдущее – если не считать затрат на горячительные напитки.

Опущу печальный рассказ о дальнейшей моей судьбе – она легко представится вашему воображению; все это многократно описано в романах и полицейских протоколах. Через месяц я был уже в своей деревеньке (вернее, в своем обветшалом родовом гнезде – мы, поместные дворяне, после эмансипации употребляем слова «в своей деревеньке» в том же смысле, как может это сделать пастух или кузнец).

При расставании нашем вы сказали, что готовитесь встать на путь революционной борьбы за народное счастье, ибо все остальные цели рядом с этой ничтожны. Шли дни, но слова эти никак не уходили из моей памяти.

Сердце мое восхищалось вашим выбором, но холодным умом я склонен был приписывать его вашему городскому образу жизни. Сам я, сельский обитатель, с младенчества насмотрелся на так называемый народ и полагаю, что в протянутую вами руку он или наплюет, или нагадит. Были у нас случаи, когда светлые юноши и девушки приезжали сюда из города с целью агитации – и в полицию их сдавали те самые мужики, которых они прибыли просвещать.

С другой стороны, вы совершенно правы в том отношении, что все иные жизненные цели ничтожны. Все, кроме любви.

Вы сказали, что любите меня, но борьба вам важнее.

Но я ведь помнил, как сверкали ваши ангельские глазки в баденских модных магазинах… Я, признаться, решил тогда, что дело в отсутствии у меня материальных средств для достойного существования, и, будь они на месте, ваше сердце могло бы рассудить чуть иначе. Отсюда и моя тяга к рулетке.

Словом, обнаружив себя заключенным в зловещий заколдованный круг, я скатился в мрачнейший шопенгауэровский пессимизм.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация