Книга Сыщик Путилин, страница 24. Автор книги Роман Добрый

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Сыщик Путилин»

Cтраница 24

— Совершенно верно. Многие жертвуют. Случалось, кольца, серьги приносили в дар, дабы камни с них пошли на украшение ризы или на благолепие часовни.

Путилин наклонил голову:

— Об этом я и говорю. Так вот, я спрашиваю, не было ли какого-нибудь подношения святой иконе в ту ночь, когда произошло исчезновение драгоценностей с ее ризы?

Ответить сразу на этот вопрос никто не смог. Было решено обратиться к тем лицам, которые сопровождали икону и которые по их личной просьбе вплоть до выяснения загадочного случая были отстранены от этих почетных обязанностей. Когда они, смущенные, понурые, предстали перед Путилиным, тот мягко обратился к ним с тем же вопросом.

— Как же, как же… полотенце, вышитое шелком, на икону надели, — уверенно произнес старый священник.

— А кто надел, батюшка? Где? Помните?

Старый иерей сокрушенно посмотрел на всех:

— А так что… не помню. От такого происшествия память всю отшибло.

— Э-эх! Как же это вы так, отец Валентин? — укоризненно покачали головами старшие священнослужители.

— А вы не помните? — обратился Путилин к монаху.

— Я помню, что это полотенце было возложено на киот иконы или в предпоследнем, или в последнем месте, — уверенно проговорил монах.

— Почему вы упираете на эти два последних места?

— Потому что до их посещения на иконе ничего не было.

— Скажите теперь: молебны везде проходили быстро, без всяких инцидентов?

— А именно?

— Не было ли где-либо в домах больных, которых подводили бы или подносили к иконе?..

— Как сказать? Плакали… жарко молились… Прикладывались многие… Особенного ничего не происходило.

— А могу я осмотреть последние приношения чудотворной иконе? — вдруг быстро задал вопрос Путилин.

— О, конечно, конечно, многоуважаемый Иван Дмитриевич! — хором проговорили все представители московского духовенства.

Но я ясно видел, что почтенные священнослужители немало удивлены расспросами и особенно желанием моего талантливого друга. Им ли, впрочем, было не удивляться, когда Путилин ставил порой в тупик даже деятелей, весьма искушенных в преступлениях или сыске?

…И вот перед ним высится целая гора всевозможных доброхотных даров святой иконе. Чего тут только не было! Тут рядом с бархатными, шитыми золотом пеленами находились скромные дешевенькие полотенца из грубого холста; там — жемчугом усыпанная сумочка для святой ваты лежала бок о бок с дешевеньким ситцевым платочком.

Путилин продолжал внимательно разглядывать приношения. «Что может найти он здесь, среди этих предметов? Какое они могут иметь отношение к возмутительному злодеянию?» — копошилась в голове мысль-догадка. Вдруг я заметил, что мой гениальный друг взял в руки широкое белое шелковое полотенце, расшитое цветными же шелками и стал особенно пристально его рассматривать. Все, в том числе и я, выжидательно и недоумевающе уставились на великого сыщика.

— Помилуй Бог, какое странное полотенце! — наконец громко произнес он.

— Чем же оно странное? — быстро спросил я.

— В самом деле, что такое? — ближе придвинулись к Путилину духовные лица.

Тот повернулся к духовным властям города.

— Вы позволите мне оставить его у себя на некоторое время? Заинтересовался я им: очень уж небрежно и спешно заканчивали на нем вышивание. Смотрите, какие несуразно-большие, неправильно-кривые крестики выводили на нем по канве!

— Сделайте милость… хотя это чужое приношение, но ради пользы дела…

— Да-да… Я вам верну его скоро, если оно…

И, распрощавшись, мы вместе с Путилиным уехали в гостиницу.

— Как хорошо было начато. Удивительно тонкая, искусная работа! И вдруг — такие скачки, прыжки… — бормотал он вполголоса.

— Скажи, пожалуйста, Иван Дмитриевич, что ты так пристал к этой вещи?

— Пристал? Браво, доктор, первый раз в своей жизни ты угадал, изрек истину! К этому полотенцу я действительно пристал. Как муха к клею. И, для того чтобы отстать, мне надо даже вымыть руки.

И, к моему изумлению, мой оригинальный друг стал мыть руки у мраморного умывальника.

Проснувшись в два часа ночи, я обнаружил, что номер пуст. Путилина в нем не было.

— Началось! — непроизвольно вырвалось у меня.

Золотое царство Москвы

Если еще и теперь в Замоскворечье сохранился почти повсеместно самобытный уклад жизни, делая этот островок в огромном городе-столице как бы отдельным, самостоятельным городком, то в те, сравнительно отдаленные годы оно было поистине особым царством. И имя этому царству было — заповедное, золотое, темно-купеческое. Здесь все, начиная от высоких богатых домов еще старинной, теремной архитектуры, окруженных высокими-превысокими заборами, с садами, с голубятнями, с дубовыми амбарами, и кончая запахом постного масла, чудовищно толстыми рысаками, длиннополыми сюртуками «самих», несуразно огромными бриллиантами и соболиными ротондами-шубами купеческих жен и дочерей, — все здесь говорило о совершенно своеобразном жизненном укладе.

Это было гнездо величайшего благочестия и величайшего самодурства, суровой скромности и дикого разгула, когда ничем не сдерживаемая широкая душа-натура именитого купца прорывалась во всей своей порой неприглядной дикости.

Здесь жизнь начиналась и заканчивалась рано. Когда еще другая Москва сладко почивала на белых пуховых перинах, Москва замоскворецкая уже шумела скрипом высоких дубовых ворот, говором приказчиков-молодцов, покрикиванием «самих», торопившихся на открытие своих складов и торговых заведений. Но зато и вечер наступал рано. Еще та Москва была полна движения, суеты, а тут уже вступало в свои права царство сна. Лишь порой из-за высоких заборов доносился злобный лай-вой цепных собак да раздавался сдавленный шепот, вперемешку с поцелуями, у ворот, куда тайком удирали от хозяев молодцы и молодицы, горячая кровь которых бурлила, тосковала в суровых купеческих домах-монастырях.

Среди них особенно выделялся обширностью и богатством дом, принадлежавший богатейшему купцу-суконщику Охромееву. Это было целое поместье, где все говорило о могуществе заколдованной золотой кубышки. Сам хозяин был далеко не молод: ему шел уже шестой десяток. Крутой «ндравом» до лютого самодурства, то скупой до гарпагонства, то — показно-щедрый, как Крез, он был несчастлив в семейной жизни. Первая жена, о красоте которой говорила вся Москва, умерла; вторая же попалась хилая, болезненная, рано состарилась и ударилась в чрезмерную религиозность; единственная дочь замуж была выдана неудачно; один сын спился, другой с трудом осваивал их старинное фамильное дело — торговлю. И только «сам» не сдавался, безумно любя это свое дело, топя порой тоску, злобу, недовольство в целых потоках зелена вина в заведениях, где машина так чудесно играет, хватая за сердце, «Лучину-лучинушку» и «Не белы снега».

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация