Книга Книга снобов, написанная одним из них, страница 35. Автор книги Уильям Теккерей

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Книга снобов, написанная одним из них»

Cтраница 35

Мне нет нужды упоминать о таком очень обыкновенном английском снобе, который прилагает отчаянные усилия познакомиться с высшей континентальной аристократией, как, например, старый булочник, который поселился в Сен-Жерменском предместье и принимает одних только карлистов и французских дворян с титулом не ниже маркиза. Все мы, конечно, можем смеяться над претензиями этого чудака, — мы, которые дрожим перед вельможей, если он наш соотечественник. Но, как вы сами говорите, мой славный и честный сноб Джон Буль, французский маркиз с двадцатью поколениями предков совсем не то, что наш английский пэр; а кучка обнищавших немецких Fűrsten [125] и итальянских Principi [126] пробуждает только презрение в чистой душе британца. Зато наша аристократия — дело совсем другое. Это они настоящие правители мира, настоящая старая знать, подлинная, без подделки. Снимите шапку, Сноб; на колени, Сноб, и преклоняйтесь!

Глава XXXI
О провинциальных снобах

Наскучив городом, где закрытые ставни в домах моих знатных друзей наводят на меня уныние во время прогулок, боясь даже сидеть в клубах, этих обширных пустынях Пэл-Мэл и утруждать своей особой клубных лакеев, которые могли бы, если б не мое присутствие, отправиться за город на охоту, я решил совершить небольшую поездку в провинцию и отдать несколько визитов, что давным-давно пора было сделать.

Мой первый визит был к отставному майору морской кавалерии Понто в Мангельвурцельшире. Майор в маленьком фаэтоне встречал меня на станции. Такой экипаж, конечно, не совсем годился для катанья в Парке, но вполне подходил скромному человеку (как отзывался о себе Понто) с многочисленным семейством. Мы ехали среди свежей зелени полей и живых изгородей, среди веселых английских пейзажей: большая дорога, гладкая и чистая, как аллея в парке вельможи, была прелестно расчерчена квадратами тени и солнечного света. Поселяне к белоснежных блузах улыбались нам, поспешно снимая шляпы, когда мы проезжали мимо. С порогов деревенских домиков нам кланялись дети, краснощекие, как яблоки в садах у их родителей. В отдалении там и сям поднимались голубые колокольни; и когда цветущая жена садовника отворила перед нами белые ворота рядом с увитой плющом сторожкой и, миновав стройные ряды елей и вечнозеленых кустарников, мы подъехали к дому, грудь моя вздохнула свободно и радостно, чего никогда не могло быть в прокопченной городской атмосфере.

«Здесь, — воскликнул я мысленно, — все дышит покоем, довольством, счастьем. Здесь я избавлюсь от снобов. Их не может быть в этой очаровательной Аркадии».

Страйпс, слуга майора (бывший капрал в его доблестном корпусе), принял у меня портплед и изящный маленький подарок, который я привез из города для умиротворения миссис Понто: треску и устрицы от Гроуза в корзине величиной с хороший гроб.

Дом Понто «Мирты и Лавры» (как окрестила его миссис П.) являет собой сущий рай. Он весь заплетен плющом, повсюду там окна-фонари и веранды. Его окружают уступы волнистой лужайки с цветочными клумбами самых прихотливых форм, с зигзагами дорожек, усыпанных гравием, и живописные, хотя и сыроватые заросли миртов и вечнозеленой калины, которые и дали ему новое имя. Во времена старого доктора Понто он назывался просто «Бычий Загон». Из окон моей спальни, куда проводил меня Понто, открывался вид на красивый сад и конюшню, на ближнюю деревню с церковью и на большой парк за ними. Это была желтая спальня, самая чистая и приятная из всех спален в доме, воздух благоухал от большого букета, поставленного на письменный стол, белье пахло лавандой, которой было переложено, кроватный полог лощеного ситца и большой диван если не благоухали цветами, то, по крайней мере, пестрели ими; вытиралка для перьев на столе была сделана в виде георгина, а на камине лежала подставка для карманных часов в виде подсолнечника. Окно заплетал вьюнок с алыми листьями, и сквозь него вечернее солнце заливало комнату потоками золотого света. Сплошные цветы и свежесть! Ах, какой это отдых для моих усталых глаз, привыкших созерцать черные печные трубы на Сент-Олбэнс-Плейс в Лондоне!

— Понто, здесь у вас просто чудесно, — сказал я, бросаясь на уютную бержерку и вдыхая сельские ароматы, каких не могут придать самые лучшие «Millefleurs» из лавки Аткинсона даже самому дорогому носовому платку.

— Хорошее местечко, верно? — сказал Понто. — Тихое и без претензий. Я во всем люблю тишину. Вы не привезли ли с собой камердинера? Страйпс поможет вам разложить вещи. — И это должностное лицо, войдя в комнату, очень важно и ловко начало потрошить мой саквояж и раскладывать черные казимировые панталоны, «богатый жилет генуэзского бархата», белый галстук и прочие принадлежности вечернего туалета. «Большой званый обед», — решил я, видя такие приготовления (быть может, несколько польщенный мыслью, что лучшие люди этих мест приедут познакомиться со мной).

— Слышите, уже звонят к обеду! — сказал Понто, выходя из комнаты, и в самом деле, звон вестника пиров уже раздавался с башенки над конюшней, сообщая о том приятном обстоятельстве, что через полчаса подадут обед. «Если обед здесь не хуже колокола, — подумал я, — то, честное слово, я попал очень удачно!» — и на досуге, в эти свободные полчаса, не только успел привести себя в элегантный, по возможности, вид, но и полюбоваться родословной Понто, висящей над камином, и гербом Понто, начертанным на умывальном тазу и кувшине, и поразмыслить на тысячу ладов о счастливой деревенской жизни, о невинной дружбе и сердечности сельских взаимоотношений и повздыхать о возможности уйти в отставку, как Понто, к моим собственным полям, к моей лозе и смоковнице, с placens uxor [127] в моем domus [128] и с десятком милых сердцу залогов любви, резвящихся у родительских колен.

Донн! Как только истекло тридцать минут, обеденный колокол зазвонил с конюшенной башенки во второй раз. Я поспешил сойти вниз, ожидая застать в гостиной человек двадцать пышущих здоровьем сельских жителей. Но в комнате находилась всего одна особа: высокая дама с римским носом, в глубоком трауре и вся блистающая стеклярусом. Она поднялась, шагнула вперед и сделала величественный реверанс, во время которого весь бисер на ее устрашающем головном уборе дрожал и переливался, потом промолвила:

— Мистер Сноб, мы рады вас видеть в «Миртах и Лаврах», — и глубоко вздохнула.

Значит, это была миссис Понто, которой я и отвесил самый глубокий поклон, выразив радость, что имел честь познакомиться с нею и с таким очаровательным местом, как «Мирты и Лавры».

Она опять вздохнула.

— Мы ведь с вами дальние родственники, мистер Сноб, — сказала она, меланхолически покачивая головой. — Бедняжка лорд Трамтамтам!

— О! — произнес я, не понимая, какого черта имела в виду миссис Понто.

— Майор Понто говорил мне, что вы из лестерширских Снобов: очень старинная фамилия, и в родстве с лордом Снобингтоном, который женился на Лоре Трамтамтам, а она мне родня, как и ее бедный милый батюшка, по которому мы носим траур. Какой удар! Всего шестьдесят три года, и ведь в нашей семье ни у кого еще не было апоплексии! Сегодня мы живы, а завтра умрем, мистер Сноб. Как леди Снобингтон переносит такое горе?

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация