Книга Серебряный век в нашем доме, страница 45. Автор книги Софья Богатырева

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Серебряный век в нашем доме»

Cтраница 45

Это единственный проверенный и правильный экземпляр ненапечатанных стихов моего мужа. Я также прошу считать женщину, сохранившую этот экземпляр, собственницей этих рукописей. Именно ей должно принадлежать право распоряжаться ими.

Надежда Мандельштам.
9 августа 1954 года.

Уважаемая Софья Игнатьевна!

В ваших руках находится единственный проверенный и расположенный в правильном порядке экземпляр стихов моего мужа. Я надеюсь, что после моей смерти вам когда-нибудь придется ими распоряжаться. Я хотела бы, чтобы вы считали себя полной собственницей их, как если бы вы были моей дочерью или родственницей. Я хочу, чтобы за вами было бы закреплено это право.

Надежда Мандельштам.
9 августа 1954 года.

Нужно ли говорить, что должна была испытать в такую минуту романтически настроенная насквозь литературная девица?! Тут было все, что требуется для счастья! Дело, которому стоит посвятить жизнь. Служение русской литературе. Опасность.

Красивые слова затеснились в моей голове. Громче других звучал рокочущий баритон – он веско произносил: “С риском для жизни сберегла…”, “С риском для жизни…” – это было упоительно! И, боже правый, относилось ко мне…

Однако Надежда Яковлевна не дала мне понежиться. У нее был нюх на ненавистные ей сантименты; похоже, она обладала способностью чуять их на расстоянии – и разить наповал. Тогда она сделала самое ужасное из всего, что можно было сделать: она заговорила о деньгах!

– Имейте в виду, это когда-нибудь будет стоить очень дорого. Это не только стихи, это – деньги.

Господи, она все испортила! Я готова была ее возненавидеть. Рокочущий баритон горестно умолк. “Пиастррры!” – заорал стивенсоновский попугай…

Теперь, целую жизнь спустя, мне кажется, я лучше ее понимаю. Мои переживания мало ее заботили в тот момент. Разговор о деньгах, показавшийся оскорбительным юношескому максимализму, был продолжением войны, которую Надежда Мандельштам вела с государством. Даже в ту пору, когда надежда на публикацию стихов Осипа Мандельштама на родине – нет, не была призрачной, а еще не затеплилась, – его вдова заботилась о том, как обезопасить будущие гонорары от притязаний погубившего поэта государства-монстра. В “Третьей книге” четко выражена ее воля: “Надо оттеснить государство от этого наследства” [131]. Если издания Осипа Мандельштама принесут какие-нибудь деньги, законная наследница Надежда Яковлевна заклинает “пустить… их по ветру”, “отдать… людям или истратить на собственное удовольствие”, одним, словом, “спустить эти деньги попроще и почеловечнее в память человека, который так любил жизнь и которому не дали ее дожить” [132]. Ее вынудили прятать стихи – она прятала все, что могло иметь к ним отношение.

Так закапывают клады.

В среде российских интеллигентов принято было к деньгам, к материальному благополучию относиться с высокомерным пренебрежением. Разговоры о деньгах почитались всегда не вполне приличными. Надежда Мандельштам не брезговала касаться столь “низких” тем. Может быть, тому причиной бедность, которой была обречена всю свою жизнь “нищенка-подруга” великого поэта, а может быть, в противоестественном презрении к реальной стороне жизни ей виделся не аристократизм, не высота духа, а свойство советского (“совкового”, – сказали бы мы теперь) люмпенского сознания? Не без удовольствия вспоминает Надежда Мандельштам, как возвращала на землю небожителей: ей нравилось шокировать интеллигентов, задавая им “денежные” вопросы. “Сколько он на вас истратил?” [133] – спрашивала она изысканных дам об их поклонниках. “Кто заплатил извозчику?” [134] – осведомилась она, выслушав рассказ о том, как некий извозчик высказался о стихах Вячеслава Иванова.

То ли из-за шока, вызванного упоминанием о деньгах, то ли подавленная величием минуты, на ее следующую реплику я как-то не обратила внимания. Да и старшие, мне кажется, не придали ей особого значения. Между тем произнесла она нечто удивительное! Потирая руки и несколько плотоядно улыбаясь, Надежда Яковлевна сказала:

– Воображаю, какие они скорчат рожи, когда я введу в комиссию по литературному наследству девчонку!

Кто такие “они” – понятно: руководство Союза писателей, хозяева литературы, которым Надежда Яковлевна не позволит стать хозяевами стихов Осипа Мандельштама: она все предусмотрела, стихи – в безопасности, и судьба их продумана на много лет вперед.

Но, оказывается, она намеревается еще и самолично составить комиссию по литературному наследию поэта! Значит, она верит, что творчество Мандельштама вернется к читателю при ее жизни? И вернется скоро, пока я еще буду ходить в девчонках?! Позвольте, к чему тогда печальные и высокие слова о том, кто не доживет, а кто может дожить? И зачем торжественно вручать завещание в двух вариантах?!

Надежда Яковлевна – это Надежда Яковлевна, поди ее пойми… Но недаром же она звалась “Надеждой”! Быть может, она и себе самой не признавалась в том, сколь сильна была в ее душе надежда дождаться встречи Мандельштама с читателем? Встречи, в которую не мог поверить ее трезвый разум, ведь и в “Воспоминаниях”, написанных куда позже и в более “вегетарианскую” эпоху, она опять с горечью повторила: “Людям поколения О.М. и даже моего ни до чего дожить уже не придется” [135].

Самое удивительное, что предчувствие не обмануло ее! Спустя всего три года, два месяца и двадцать дней после той встречи драгоценный груз папки был передан моим отцом в созданную к тому времени Комиссию по литературному наследству Осипа Мандельштама.

Произошло то, во что всего труднее верилось: Н.Я. участвовала в создании Комиссии по литературному наследству Осипа Мандельштама, она дождалась синенького томика “Библиотеки поэта” – тоненького, ущербного, с неприятным ей предисловием неприятного ей автора, но первого после стольких лет гонений! Она увидела позднего Мандельштама, изданного на его родине при помощи изобретения Гутенберга, без которого, как известно, обходилась лучшая часть русской литературы нашего века.

“Саня” и “Коля”

Надежда Яковлевна появлялась у нас все реже. Осенью 1957 года она не зашла, а только позвонила:

– Саня, передайте то, что я у вас оставляла, Коле.

Характерная черточка, знаковая деталь того времени: Николай Иванович Харджиев готовит стихи Мандельштама для “Библиотеки поэта”, государственного издательства, но произнести по телефону фамилию их автора никто еще не решается, даже бесстрашная Надежда Мандельштам инстинктивно на то не осмеливается: телефон всегда считался тайным врагом и шпионом.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация