Книга Измена.Любовь, страница 91 – Далиша Рэй

— Платон… — я подняла на него глаза и замолкла, наткнувшись на холодную стену, сотканную теми самымиморозными щупальцами.

— Если ты закончила с завтраком, собирайся — пора на работу. Я не люблю опозданий, ты ведь помнишь?

— Оставь, — скомандовал, когда я подскочила и принялась суетливо собирать со стола посуду. — Через час придет домработница и все уберет.

Поднялся и вышел, оставив меня стоять замороженной статуей возле разоренного стола с грязными тарелками и чашками с недопитым кофе…

Спускаясь в лифте, мы не разговаривали. Молчали, садясь в машину, которую водитель Платона поставил прямо перед подъездом, напрочь перекрыв к нему подход. И пока ехали в офис, продираясь через утренние московские пробки, тоже не сказали друг другу ни слова.

Платон почти не отрывался от экрана своего ноута, читая какие-то сообщения в мессенджерах и изучая документы. Пару раз весело хмыкнул, но тут же хмурил брови, стоило мне скосить на него глаза.

Я смотрела перед собой, стараясь не думать о происходящем, и время от времени ловила в зеркале заднего вида быстрые взгляды водителя Платона.

Интересно, с чего этот всегда бесстрастный, молчаливый мужик то и дело отвлекается от дороги и с интересом поглядывает на меня? Или его шеф никогда не выходил поутру из своей квартиры под руку со своим личным помощником?

Я коротко вздохнула — вообще ничего не понимаю! После маминого сообщения, Платона будто подменили. Словно нежный любовник, которым он был всего час назад исчез, и на его место пришел незнакомец.

Вернее, как раз знакомец.

Холодный голос, равнодушный взгляд и полная отстраненность — вот, что было сейчас передо мной. Опять это был тот, слегка пугавший меня Платон Александрович, каким я видела его в первые дни моей работы.

Или он все-таки поверил словам моей мамы?

Первым моим желанием, когда отзвучали ее обвинения, было начать оправдываться. Не знаю, перед кем — перед сидящим напротив мужчиной или перед мамой, которой у меня теперь, вроде-бы, нет.

Отчаянно захотелось доказать, что все не так, как было представлено в ее сообщении. Я даже рот открыла, чтобы немедленно начать рассказывать Платону, как застала голую Диану, скачущую на моем муже в моей же постели. Даже со всеми подробностями, лишь бы он не поверил маминым словам.

Но… наткнувшись на холодный, с мелькающей на дне зрачков брезгливостью взгляд не смогла произнести ни слова. И тут же начала чувствовать себя виноватой, хотя никаких преступлений не совершала.

Почему так бывает — ты ничего не делал, но под осуждающим взглядом другого человека чувствуешь себя, словно впрямь сотворил то ужасное, в чем тебя обвиняют?

Что это? Следствие маминой нелюбви? Оставшаяся на всю жизнь вина за какое-нибудь детское «преступление»? Или причина в том, что мама, по какой-топричине всегда считала меня подлой дрянью, и мне все время хочется доказывать, что я — не она, не эта дрянь…

Я стиснула зубы и отвернулась к окну, запрещая себе думать, как буду жить, если Платон поверил. Если он тоже посчитал меня такой…

Не буду об этом думать. Потому что, если это так, то это, наверное, убьет меня.

Уж лучше я надену на лицо маску железной леди, которой все нипочем. Прикроюсь ехидной язвительностью, выручающей меня в любой ситуации. И натяну обратно броню, укрывающую меня от чувств, которую зачем-то сняла совсем недавно.