Книга Потусторонние истории, страница 91 – Эдит Уортон

Пока я сокрушался о своей забывчивости, я потерял ориентацию и уже не помнил, где находится дверь. Я по очереди пошарил в карманах, ища спички – но откуда им было взяться, если доктора строго-настрого запретили мне курить? Отсутствие спичеквызвало досадное чувство беспомощности; я начал было прокладывать себе путь на ощупь, избегая невидимой мебели, как вдруг на шершавую стену лестницы упал свет. Проследив за его направлением, я увидел на площадке над собой фигуру в белом: кто-то смотрел вниз, заслоняя свечу рукой. У меня кровь застыла в жилах – фигура до странности напоминала Мэри Паск, какой я знавал ее прежде.

– А, это вы! – донесся до меня надтреснутый голос, похожий не то на старушечье кваканье, не то на мальчишеский фальцет.

Белая фигура начала неуклюже спускаться, шелестя просторным одеянием; звука шагов по деревянным ступеням я не услышал. Ничего удивительного! Я взирал на жуткое видение, не в силах проронить ни слова. «Никого там нет, – убеждал я себя, – ровным счетом никого. Это все несварение желудка, или зрение шалит, или еще какой изъян в организме…»

Однако свеча, без сомнения, горела, она приблизилась и осветила пространство вокруг. Я оглянулся по сторонам и заприметил дверную ручку. Вы же понимаете, я своими глазами видел телеграмму и Грейс в крепе…

– Что с вами? Вы нервничаете? Уверяю вас, вы нисколько меня не побеспокоили! – проскрипела белая фигура и, слабо усмехнувшись, добавила: – Последнее время ко мне мало кто заглядывает…

Теперь она окончательно спустилась и встала против меня, дрожащей рукой подняв свечу и всматриваясь мне в лицо.

– А вы не изменились – во всяком случае, не так, как того можно было ожидать. Чего не скажешь обо мне, верно? – печально хмыкнула она и вдруг коснулась моей руки. Я опустил глаза с мыслью: «Вот тут-то меня не проведешь».

Я всегда обращаю особое внимание на руки. Ключ к характеру, который другие ищут в глазах, очертании губ, форме черепа, я нахожу в изгибе ногтей, линии кончиков пальцев, в том, как ладонь, цветущая или бледная, гладкая или морщинистая, переходит в запястье. Я отчетливо помнил руки Мэри Паск – карикатуру на нее саму: пухлые и розовые, но преждевременно увядшие и бесполезные. Одна из них, вне всякого сомнения, легла мне на рукав: теперь она сморщилась и стала похожа на те пятнистые поганки, которые при малейшем прикосновении превращаются в прах… О Господи, в прах!

Я воззрился на морщинистые пальцы с тупыми кончиками – раньше нежно-розовые, а теперь посиневшие под желтеющими ногтями, – и все мое естество пронзил ужас.

– Проходите же,проходите, – просипела она, склонив седую неопрятную голову набок и хлопая выпученными глазами. Хуже всего было то, что она продолжала по-детски неумело и неуместно кокетничать. Она потянула меня за рукав, будто зацепила стальным тросом.

Мы вошли в комнату, где все оставалось «нетронутым» – так говорят в подобных случаях? Обычно, когда человек умирает, жилье приводят в порядок, мебель распродают, какие-то памятные реликвии отправляют родственникам. Здесь же, в силу некой нездоровой набожности (предположительно, по указанию Грейс), все осталось таким, каким, вероятно, было при жизни хозяйки. Я не был настроен подмечать детали, но в слабых бликах свечи мелькнули потрепанные подушки, разнородные медные горшочки и ваза с увядшей веткой какого-то растения. Интерьер настоящей Мэри Паск.