Книга Разрушенная для дракона, страница 32 – Кристина Юраш

Как трудно смотреть, как она идёт за мной, босая, с искалеченной рукой и пламенем в глазах — и не схватить её, не прижать к стене, не прошептать в самое ухо:

«Ты уже моя. Даже если ещё не знаешь об этом».

Сейчас я стоял спиной к ней, потому что не хотел чтобы она видела, как я пожираю ее глазами. Как чешуя под кожей пульсирует в такт её дыханию. Как моя ладонь всё ещё помнит тепло её запястья и ужас от ее боли.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как дракон внутри взревел:: “Запри! Чтобы никто не вошел! Чтобы никто не увидел!”.

И я, повинуясь внезапному чувству запечатал дверь магией снаружи.

Я ревновал. Ревновал ее к любому, кто посмеет войти в комнату, услышав ее крик. К слуге, стражнику… И если я узнаю, я сверну ему шею. Не задумываясь. Потому что он осмелился посмотреть на нее. Осмелился задержать на ней взгляд. Осмелился дышать воздухом рядом с ней.

Я спрятал лицо в ладонях, словно пытаясь избавиться от наваждения. Мне хотелось забыть о ней хоть на минуту, но я не мог.

Я не мог выбросить из головы звук — тот самый, что вырвался из её груди, когда мои пальцы сжали ее перчатку. Не крик. Не стон. Что-то между. Как будто душа попыталась вырваться, но тело удержало её за горло и вернула обратно.

Я убил почти половину министров. На моих руках уже столько крови, что ее ничем не смыть. Я был уверен, что мое сердце обледенело настолько, что никакие мольбы не тронут меня. За эти две недели, я убил трёх министров за то, что они растаскивали казну.

Я остановил сердце “мамочки” Шубальт. Я наслаждался ее муками, зная, что буквально час назад она продала пятнадцатилетнюю девочку «на пробу». Девочку удалось спасти “от пробы”.

Я спокойно и с наслаждением смотрел, как умирают неугодные мне люди.

А теперь меня трясёт от вины за случайный жест. За случайную боль. Ее боль.

Она стояла на коленях, как птица с переломанным крылом — не билась, не просила, просто сжималась в комок, пряча под белой тканью то, что я сломал. Неужели я не рассчитал силу?

Я сглотнули посмотрел на свои пальцы, словно ища в них ответ.

Ее боль была написана в каждой дрожащей линии её спины, в каждом шелесте ее платья, в каждом всхлипывающем вздохе.

Когда она сняла перчатку… я впервые в жизни почувствовал, как замирает дракон.

Не от страха. Не от ярости. От ужаса.

Пальцы — раздавлены. Кожа — в кровавых трещинах. И всё это — под белоснежной тканью.

Дракон разрывал меня изнутри. А я ведь был уверен, что смогу свернуть ей шею. И да… Я был близок к этому в тот самый момент, в спальне отца, когда она не смогла ничего разглядеть. Или не захотела.

Я уговаривал себя: “Терпение! Терпение!”.

Но я понимал, что терпение - это время. А время играет против меня.

С каждой минутой мне все сложнее противиться желанию.

Я знал, что однажды я не выдержу, сорву с неё это проклятое платье.

Когда я коснулся её груди в той комнате, её тело ответило. Не разум. Не воля. Плоть.

И в этом была не похоть.

В этом была судьба.

Я положу её на эту кровать и заставлю кричать — не от боли, а от того, как глубоко я войду в неё. Я заставлю её тело признать то, что её разум ещё не осознал: она моя. И я буду входить в нее до тех пор, пока она не станет шептать мое имя, как молитву. Только тогда зверь внутри успокоиться.

Принц

В коридоре я прижался лбом к холодному камню и застонал — тихо, глухо, как зверь, загнанный в угол. Её взгляд — слишком прямой. Слишком честный. Он не видит во мне спасителя. Он видит хищника. Она чувствует опасность.