Книга Маркатис #2. Курс 1. Октябрь, страница 120 – Гарри Фокс

Последнее, что я успел услышать, прежде чем дверь в мою временную темницу захлопнулась, был его хриплый, полный ярости голос:

— И будь уверен, мальчишка, я напишу твоим родителям! Напишу, как ты совратил мою дочь! И императору напишу! Узнает вся империя о твоём «подвиге»!

Дверь захлопнулась. Я остался один в тишине. И только сейчас, когда адреналин начал отступать, до меня стало доходить, чем это всё может обернуться.

Письмо моим родителям. Сигрид словит инфаркт. Родители… им, в общем-то, всё равно. Но публичный позор? Оскорбление герцога? Они предпочтут сдать меня с потрохами, лишь бы не наживать врага в лице Бладов. Меня ждёт унизительный отчёт перед семьёй и требование «образумиться».

Письмо императору. Вот это уже по-настоящему страшно. Императорская семья, которая уже присматривала меня в женихи для принцессы, узнает, что я не только «опустился» до связи с герцогиней (что уже выбивалось из их планов), но и сделал это столь скандальным, «простонародным» образом. Я из перспективногоактива превращаюсь в проблему. В исчадие скандала, порочащего саму идею брака с императорской фамилией. Мне могут «посоветовать» исчезнуть. Или устроить «несчастный случай». Или просто сломать мне карьеру, чтобы другим неповадно было.

Я сел на кровать и провёл рукой по лицу. В воздухе всё ещё витал запах дорогого воска и старого камня. А в горле стоял комок от осознания простой истины: я только что из задорной академической авантюры шагнул прямиком на минное поле большой политики. И похоже, первая мина уже тихо щёлкнула у меня под ногами.

Утро встретило меня ледяным молчанием. Меня провели не в главную столовую, а в небольшой, изысканный будуар, явно предназначенный для приватных завтраков. Стол был сервирован безупречно — одинокий прибор, хрустальный бокал, серебряные подносы с идеально обжаренным мясом, воздушными омлетами и тёплыми круассанами. Но атмосфера была похоронная.

Слуги двигались с подчёркнутой, почти механической точностью. Юная горничная, наливавшая мне в бокал апельсиновый нектар, не поднимала глаз, а её пальцы слегка дрожали. Лакей, подававший блюда, застывал в почтительном поклоне чуть дольше необходимого, словно боясь встретиться со мной взглядом. Воздух был густ от невысказанного знания.

«Они знают, — безостановочно крутилось у меня в голове, пока я бесцельно ковырял вилкой в яичнице. — В се до единого. От дворецкого до последнего подмастерья на кухне. Они знают, что герцог вышвырнул меня из комнаты своей дочери с криками о совращении. Они, чёрт побери, наверняка в деталях обсуждают, что именно мы там вытворяли».

Каждый их шепот за дверью казался обсуждением моего падения. Каждый сдержанный взгляд — скрытым презрением или, что хуже, жалостью. Я был не просто незваным гостем. Я был скандалом, ходячей неприятностью, которую приходится обслуживать из вежливости, но которую все мечтают поскорее выпроводить за ворота.

Где-то здесь, в главном зале, завтракала Лана со своим отцом. Я представлял эту картину: натянутая вежливость, тяжёлые взгляды, невысказанные упрёки. И она там одна, отбивается от него за нас обоих.

Я отпил глоток нектара. Он был сладким и свежим, но на языке отдавал горечью позора. Этот завтрак в одиночестве, в окружении молчаливых, осуждающих взглядов, был куда более жёстким наказанием, чем любая отцовская тирада. Это было публичное унижение, тихое и безжалостное. И самое ужасное, что я понимал — это лишь начало. Письма уже пишутся. И моя жизнь в академии, да и вообще в этом мире, вот-вот станет куда сложнее.