Книга Червонец, страница 107 – Дария Каравацкая

Ее речь перешла в истошный крик, после которого Агнесса вновь схватилась за свои брови, дальше бормоча что-то едва слышное себе под нос. «Жалкая женщина… Она добровольно заключила себя в темницу страдания, упиваясь им, находя в этом свое счастье».

Агнесса тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, болью и отчаянием.

– Ты ничуть не изменился за эти годы, Мирон, – прошипела она, едко выплевывая его имя и направляясь к выходу. – Ты всётот же. Чокнутый безумец, косящий под гения. А ты, как там тебя… – она бросила последний взгляд на Ясну, – …жди своего черёда, готовься. Не ровен час, ты будешь следующей, он и тебя сделает такой же… «безупречной». Довольно с меня!

Она вышла, хлопнув дверью. В комнате повисла звенящая, гнетущая тишина, густо пахнущая цветочным маслом и пеплом.

Мирон развернулся и вышел из комнаты. Не побежал, не отшатнулся – просто удалился, как тень, ровным, спокойным шагом. Ясна осталась растерянно стоять, прижимая книгу к груди, словно щит. Внутри все еще пробивалась дрожь от брошенных гостьей фраз. Спустя мгновение она направилась за Мироном и, ведомая внутренним чутьем, обнаружила его вновь в каминном зале. Он сидел на диване, как и прежде, с книгой в руках, но совершенно не глядя в нее. Откинув голову на спинку, он задумчиво смотрел в потолок. Ясна была готова застать его в ярости и гневе, в отчаянии и злости, даже в горе и слезах… Но он лишь замер. Казалось, сейчас он был полностью опустошен. Эта маска спокойствия была самой лживой формой его существования. Даже через этот отрешенный взгляд так точно можно было поймать ту боль, что исходила из пульсирующей, незаживающей раны.

Ясна медленно опустилась в свое кресло неподалеку. Любое слово, какое только приходило ей на ум, казалось грубым, неуместным вторжением в израненную душу. Потому она просто сидела, дыша с ним в одном ритме, пытаясь хоть как-то разделить эту обретенную тяжесть. Минуты сливались в единый комок времени, отмеряемый потрескиванием углей. Он не шевелился, лишь изредка моргал.

– Может, чаю? – наконец прошептала она, и ее голос прозвучал чуть хрипло от столь долгого молчания.

Он повернул голову. Его взгляд был пустым и тяжелым, Ясна понимала, что он все еще где-то там, в своих размышлениях, и толком не воспринимает ее здесь, сейчас.

– Спасибо, да… – его голос был негромким, стойким. – Знаешь, мне… мне надо побыть одному.

Он поднялся без суеты, с гордым видом. Кивнул ей на прощание, вышел. Шагал уверенно, твердо. Не знай она его, ни за что не догадалась бы, какую ношу он нес – всю ту боль, нажитую за годы, которую предстояло принять и пережить в одиночестве, подобно раненому зверю, что уходит в берлогу залечивать раны.

В ответ она лишь промолчала. Да и говорить ничего не хотелось. Вместо этого щемящее душупонимание охватило ее с головой. Она вспоминала каждую его реакцию, каждое слово, брошенное Агнессе. Он ни разу не оправдывался. Не унижался, не оскорблял. Он стоял и принимал истинный вид своих прошлых решений. Предложил руку помощи своему палачу. То, что она изначально приняла за оцепенение от чувства стыда и вины, было величайшим проявлением внутренней силы. Каких же объемов стойкость разума и смирение духа должны были таиться в нем, чтобы после стольких лет мук найти в себе не ненависть, а готовность принять и искупить свои ошибки.