Книга Червонец, страница 121 – Дария Каравацкая

Он рассказывал как ученый, повествуя об истории построек, указывая на особенностиархитектурных решений, показывая ей местные улочки. Пусть он и бывал здесь редко, но в каждом жесте чувствовалась его любовь и забота об этом городе. Он рассказывал ей обо всех ремесленных лавках, кивал знакомым купцам, которые, смущенно кряхтя, снимали перед ним шапки, в то время как в их глазах читалась та же смесь неприязни и уважения. И его ровный, почти будничный тон, это показное спокойствие вопреки осуждающим и испуганным сплетням горожан были таким пронзительным актом мужества, что у Ясны сжалось сердце. Она знала, что жест предназначался не столько горожанам – ради них он вряд ли стал бы так громко описывать все вокруг. Он поступал так ради нее, чтобы успокоить, чтобы пересуды сплетников ее не задевали.

И страх действительно отступил, сменившись горячей гордостью за него, жалостью к жестокой судьбе и желанием быть рядом, защитить от косых взглядов так же, как сейчас поступал он. Не думая, совершенно случайно, она пришпорила своего коня, подъехав к нему так близко, что их колени почти соприкоснулись. Вот так было лучше, просто ощущать рядом свою крепость, своего верного союзника.

Они выехали на просторную площадь, запруженную народом. Здесь, в эпицентре городской жизни, напряжение кратно возросло. На экипаж оборачивались, на них открыто показывали пальцами. Но теперь внутри Ясны что-то щелкнуло. Она смотрела на людей не испуганно, а с вызовом. Пусть смотрят. Если хотят – пусть шепчутся. Можно судить людей сколь угодно, но в чем смысл, если вы не зрите в душу? Только там есть шанс подсмотреть истину. Они не знают ни ее, ни Мирона. Не знают, какое сердце бьется под этой строгой одеждой и переплетением бледных шрамов.

Мирон, словно вовсе ничего такого не замечая, указал на массивное здание с вывеской, изображавшей горшочек с виточками пара.

– Вот трактир «Сивы Вандроуник», вполне приличное место. Я тебя проведу сюда греться, пока буду решать свои вопросы. Но сперва – самое интересное.

Экипаж спешился, они привязали жеребцов у коновязи. Мирон коротко бросил распоряжение охране, и те, кивнув, растворились в толпе, продолжая держать ситуацию под незримым контролем.

– Мы пойдем на ярмарку, – сказал он Ясне, и в уголках его глаз заплясали радостные лучики, пробиваясь сквозь маску серьезности. – Покажу тебе, ради чего стоит заезжать сюда даже в такой мороз.

Ярмаркаоказалась шумным, пестрым и дурманящим местом. Дети с визгом носились между прилавками, торговцы наперебой зазывали покупателей, слышался смех, обрывки песен и звон серебра. Ясна на мгновение растерялась, ослепленная этой суматохой.

Мирон же, казалось, преобразился. Его плечи расправились, походка стала увереннее. Он кивал знакомым, бросал монеты в шапку бродягам и музыкантам, игравшим на дудках, и на его лице наконец появилась легкая улыбка.

– Смотри, – он едва коснулся ее плеча краем своей кожаной перчатки, чтобы обратить внимание на прилавок, уставленный диковинными деревянными механизмами. – Работы местных умельцев. Там шкафчик стоит, видишь? В нем не менее двадцати секретных замков и ящиков. Надо что-то такое дома повторить, парочку из них… А вот там приспособление для готовки сыра, любопытное, не правда ли?

Он что-то спросил у столяра, и они тут же погрузились в техническую дискуссию о рабочих рубанках и тонкостях обработки различных древесных пород. Ясна смотрела на него, зачарованная. Вот он, настоящий Мирон – не затворник, не чудовище, а пытливый ум, горевший страстью к знанию и мастерству.