Книга Червонец, страница 54 – Дария Каравацкая

В его словах не чувствовалось жалости к себе, лишь утверждение факта. Горько, но как есть. Он прервал затянувшуюся паузу с деловой, чуть отстраненной решимостью.

– Я хотел… отблагодарить тебя. За то, что спасла мою шкуру. И за… сдержанное слово.

Из-за пазухи он извлёк небольшой, но крепкий том в кожаном переплёте. Тёмно-зелёный сафьян, мягкий на вид, без лишних украшений, только с изящным витиеватым тиснением на корешке. Он положил книгу на стол перед ней.

Ясна взяла ее чуть дрожащей рукой. Переплет шершавый, чуть теплый. Она открылакнигу, и дыхание сбилось в горле. Страницы были исписаны ровным, четким, немного угловатым почерком. Не идеальным каллиграфическим, но удивительно разборчивым. И она узнала эти строки. Как не узнать свои же слова?

«Полынь. Помогает от лихорадки, но в больших дозах ядовита. Видимо, как и некоторые люди в этом мире».

А рядом, на полях, была выведена совершенно новая приписка: «Подтверждаю. Алкалоиды воздействуют на нервную систему во всем теле. Абсолютная дозировка – вопрос не объема, а подготовки организма». Чуть ниже был переведен детальный, живой и прорисованный рисунок веточки полыни.

Она листала страницу за страницей, и сердце ее колотилось где-то в висках. Это точно был ее травник! Ее сокровенные мысли, ее детские наблюдения, ее боль и ее утешения. Но теперь все это было и чем-то большим. Каждая страница дополнена, расширена, проиллюстрирована. Где-то – сухим научным комментарием, где-то – практическим советом, а где-то – просто маленьким, почти невидимым рисунком на полях, точкой, бабочкой, завитком. А примерно с середины книги начинались чистые, совершенно пустые листы, которые, без сомнения, служили почвой для ее будущих заметок.

– Я не врывался в твои покои, – голос Мирона прозвучал резко, вырывая ее из оцепенения. Он стоял, скрестив руки на груди, глядя куда-то мимо нее, вглубь библиотеки. – Ты часто оставляешь его то здесь, на этом столе, то в оранжерее у горшков с маленькими папоротниками. Я… брал его по ночам, переписывал. И возвращал на место. Всегда.

От этих слов Ясна с облегчением тихо выдохнула, опуская плечи. Пусть он и вторгся в самую драгоценную вещь в этом замке, в единственную связующую нить с ее прошлым, но сделал это хотя бы с уважением к первоисточнику. Он не оправдывался, а лишь озвучивал жесткий, неопровержимый аргумент, готовя щит против возможного сомнения.

Ясна не могла вымолвить ни слова. Ее старый травник, ветхий, готовый рассыпаться, обрел новую жизнь, свое продолжение. Кто-то вложил в это часы, дни, а вернее, ночи кропотливого труда. Кто-то, чьи собственные книги когда-то были разорваны в клочья отчаянием здесь же.

– Как давно, Мирон? – спросила она взволнованно. – Когда ты начал переписывать?

Он отвёл взгляд, кончики его ушей нервно дрогнули.

– После письма из деревни, – глухо ответил он. – Когда увидел, что твоя книженция такловко разлетается на части. Начал… чтобы занять руки.

Он не смотрел на неё, но Ясна чувствовала скованность в дыхании, напряжении мышц, постукивании когтей. Она видела в этом подарке не только переписанные страницы. Ведь он не просто слушал её рассказы о травах – он их слышал. Изучал её мир, вникал в него, дополнял своим знанием. Он подарил не жемчуг и не бархат, а её собственную суть, бережно переплетённую под зелёным сафьяном. И от осознания этой зоркости Мирона к горлу подкатил горячий, тугой ком, мешающий дышать полной грудью.