Книга Червонец, страница 57 – Дария Каравацкая

Мастерская, как всегда, была наполнена дыханием механизма и ароматом терпкого чая с чабрецом, что всё так же каждое утро заваривался в этих стенах. Мирон, не глядя на Ясну, снял с механизма медный ковш и разлил чай по двум глиняным кружкам. Одну протянул ей, другую сперва держал сам, перебирая между пальцев. Затем поставил на верстак. От его неуклюжих движений кружка чуть не полетела на пол. Он не пил. Мирон шагал по помещению, его когти щелкали по каменному полу, а взгляд метался по полкам со склянками, по чертежам, по теням в углах – всюду, только не на единственную гостью. Он искал внутри себя силы, слова, и это было мучительно даже на вид.

– Я думаю… тебе стоит услышать правду. Мою версию. А не те бредни от деревенских сплетников, – начал он взволнованно, напряженно. – Я говорил тебе как-то, что совершил ошибку. Но не говорил, что у моей ошибки было имя… Честно, надеюсь, что вы с Агнессой никогда не познакомитесь лично.

Мирон схватил наконец свою кружку, сжал её в лапе так, что Ясна боялась услышать хруст глины, но не сделал ни глотка. Снова поставил. Отошёл к своему рабочему столу, задумчиво упёрся лапами в столешницу, стоя вполоборота к ней.

– Десять лет назад. Чуть больше, – его слова потекли ровнее, словно он нашёл нужную колею в лабиринте памяти. – Моя жизнь шла по сложному, но вполне предсказуемому плану. Родители, пока были живы, обручили меня с одной девушкой из знатного рода. Агнессой. Она была… впрочем, как и все юные девицы, хороша собой, веселая, мягкая в общении. Меня вполне устраивала такая партия. Не дура, приятна глазу – а остальное стерпится, слюбится в браке, как говорится…

Он оборвал свой рассказ, резко выпрямился и вновь зашагал по мастерской, неспешно, спокойно.

– Но это я так думал. Наивно возомнил себя очень благородным и великодушным, готовым смириться со всем на свете. Хах… Вот уж ирония, – он горько усмехнулся, – она не была безупречной, конечно же. А кто вообще может быть?.. Но тогда моему юному сердцу казалось, что она уж слишком легкомысленная. Чрезмерно кокетничает с другими, совершенно не интересуетсянауками, даже, о диво, моими невероятными трудами! Ей были важнее подружки, платья, балы. И мне… – он хрипло рассмеялся, – мне, в моём ослеплении, моём высокомерии, казалось, что это не дело. Непорядок. Что высший ум должен, даже через силу, стремиться к развитию, к верности, к преданности. И я решил этот «непорядок» немножко поправить…

Ясна сидела не дыша, вжимаясь в спинку стула. Она видела, как поднялся его загривок, как сцепились когти. Да и она сама крепко впилась в новый травник от волнения и напряженного интереса.

– Я тогда как раз обильно практиковался в алхимии… И в одном свитке нашел хитрый рецепт эликсира. Его суть заключалась в пробуждении природной любознательности, усидчивости, собранности, верности, – Мирон с горьким рыком, напоминавшим ухмылку, махнул головой. – Сделать ее… лучше. А я разве мог усомниться в своем мастерстве или в правдивости рецепта? Увы, моя гордыня этого не допустила бы. И я решил напоить эликсиром Агнессу.

Мирон вновь остановился в молчании. Лишь механизм у стены мерно дышал: вдох-выдох.

– Он не сработал… – Тихо продолжил Мирон, говоря четко, но почти что шепотом. – Вернее, сработал, но не так, как должен был. Может, это я ошибся в дозировке. А возможно, рецепт был липовым. Но её… её разум не выдержал. Она пришла в ярость! Такую безумную, неудержимую ярость, какой я не видел никогда ни до, ни после… Она кричала. Швыряла всё, что попадало под руку. Держалась за голову и плакала от боли.