Книга Червонец, страница 84 – Дария Каравацкая

Сентябрь

Липкая, тягучая надежда, что сегодня всё вернётся на круги своя, встретила этим утром Ясну намного раньше первого лучика света. Она лежала, уставившись в потолок, и ловила себя на том, что напряжённо прислушивается к коридору. Пусть бы лишь шаг раздался, хотя бы один звук. Но нет. Значит, сегодня здесь вновь будет тягостно и одиноко.

Она вспомнила, как в детстве, после ссор с сестрами, та же звенящая пустота стояла в отчем доме. Можно было днями ходить по общим покоям, знать, что родной человек здесь, совсем рядышком, и не иметь возможности обмолвиться словом. Но то были детские обиды, быстро таявшие, словно зимний узор на стекле. Теперь же стена между ней и Мироном казалась высеченной из гранита и уходящей в бескрайние небеса.

«Как можно скучать по тому, кто остался на месте, лишь сменил свой облик?» – бился в ней вопрос, но ответ не находился. Тоска по скрежету когтей или силуэту рогов была следствием привязанности к тому хрупкому, но понятному миру, что они выстроили здесь за эти месяцы. Миру, где можно было говорить на любые темы, молча читать книги в одном зале, общаться душой через дверь, не видя лиц друг друга. Тот мир был безопасен и прост. А теперь же почва ушла из-под ног, превратившись в болотную топь.

Ясна не пошла на завтрак. Мысль о том, чтобы вновь сидеть в гробовой тишине трапезной, вглядываясь в пустое кресло Мирона, заставила ее сжаться сердцем, живот тяжело скрутило следом. Вместо этого она открыла свой новый травник. Пальцы скользили по ровным, чуть размашистым строчкам, выведенным его лапой. Вот приписка к ее детской заметке о подорожнике. Вот его аккуратный эскиз расторопши. Каждая страница напоминала о нем, об этом удивительном внимании, заботе. Становилось невыносимо горько. Словно он не исцелился, а вовсе умер, и повсюду оставались лишь тени, напоминавшие о его былом существовании.

К полудню ее начало душить заточение. Сидеть в четырех стенах, перебирая, как бусинки на нитке, прошлое, было пыткой. Ноги сами понесли ее в оранжерею – туда, где всегда можно отыскать утешение.

Всё тот же привычный воздух, пахнущий землёй и пыльцой, обволок её, как старое родное одеяло. Она сделала глубокий вдох, осматривая клумбы. И замерла. Между кустами, аккуратно прикопанный в землю, лежал ороситель. Тот самый, с деревянными трубками,в сборке которого она участвовала когда-то в мастерской. Он был подсоединён к бочке с дождевой водой, откуда Ясна черпала её для полива, и по желобку, словно по маленькой речушке, медленно сочилась влага, растекаясь по тонким ответвлениям к корням растений. Всё было сделано бережно, педантично, с инженерной точностью. Ни один стебель не был помят, ни один цветочек не повреждён.

Значит, он приходил сюда. Установил агрегат. Для ее детища, в которое раньше позволял себе лишь заглядывать, не вторгаясь в установленный ритм. Он снова делал то, что умел лучше прочего – заботился, без лишних слов и требований. Удивительно, насколько какое-то изобретение из чужого детства может кольнуть в сердце острее всякого кинжала.

Если он заходил сюда, заглядывал ли в другие залы замка? Где-то должны быть еще следы его присутствия! Ясна и не думала рассматривать другие варианты прогулки Мирона по дому, а сразу же неспешно направилась в библиотеку, попутно вглядываясь в силуэты коридоров. На ее рабочем столе, рядом с отложенным на потом романом, ожидал второй знак его молчаливой заботы. Несколько острых, росписанных гусиных перьев с безупречным срезом и парочка пузырьков с чернилами – густыми, пахнущими дубовой корой. Ни записки, ни объяснений. Просто факт. Мол, вот, теперь так будет лучше, и делай с этим что захочешь. Ясна взяла одно из перьев. Оно было удивительно легким и послушным в пальцах. И вновь та мирная нежность, смешанная с чувством вины, накатила с головой.