Книга Печенье и когти, страница 23 – Флер ДеВилейни

Его губы дергаются — почти улыбка. Почти.

— Твоя лодыжка…

— В порядке, — обрываю я. — Я прекрасно справлялась сама с тех пор…

Горло сжимается над невысказанными словами.

— С тех пор как? — спрашивает Бенджамин, пока несет елку в дальний угол гостиной и прислоняет к стене.

— Неважно, — бормочу я, поднимая свистящий чайник с плиты, чтобы наполнить свою кружку.

Что-то мелькает в его глазах, будто он хочет спросить больше, но вместо этого он вздыхает, пересекает комнату и захлопывает дверь, оставляя бурю снаружи.

— Я обожаю какао, — бормочет он.

Это вырывает у меня смешок.

— Что?

— Я сказал, что обожаю какао. Особенно с маленькими зефирками, — он прислоняется к стойке, разделяющей гостиную и кухню.

На мгновение он перестает быть стоическим спасителем и становится просто человеком, который ценит простые утешения. Я вручаю ему свою любимую кружку.

— Тогда держи. Считай это… жестом примирения.

Наши пальцы соприкасаются. Тепло и магия пробегают вверх по руке, опьяняющие и отвлекающие. Его голубые глаза встречаются с моими — слишком яркие, слишком интенсивные — и на секунду, клянусь, они вспыхивают золотым. Я моргаю, и мгновение исчезает.

Он осушает какао в три глотка, горло работает, кадык движется, и в моем мозгу короткое замыкание.

Как этот мужчина умудряется сделать какао чем-то столь неприличным?

— Спасибо, — говорит он с удовлетворением, ставя кружку в раковину.

— Рада, что тебе понравилось, — отвечаю я, дуя на свою кружку, прежде чем сделать осторожный глоток. Какао обжигающе горячее, почти невозможно пить. Как он умудрился осушить его так быстро?

— Бенджамин…

Прежде чем я решу,смеяться мне или обмахиваться, он снова в движении.

— Я нарублю дров, пока снег не усилился, и проверю, получится ли растопить твой камин. Я бы предупредил тебя не двигаться, но ясно, что ты не послушаешься. По крайней мере, постарайся быть осторожной, — он разворачивается на пятках, отстегивая топор с пояса, и исчезает во дворе.

Я возвращаюсь в гостиную, ставлю несколько свечей и свое какао на каминную полку, затем поворачиваюсь к елке. Я воркую с ней, проводя рукой по хвое. Кренделек высовывает голову из кармана, я вынимаю его и сажаю на пол. Он обнюхивает основание ствола, затем направляется к своей плюшевой лежанке и сворачивается клубочком, мгновенно закрывая глаза.

— Отдыхай, приятель. Это был долгий день.

Я наблюдаю из-под одеял, как Бенджамин шагает по снегу, топор поблескивает в его руке. Нелепая волна желания струится низко в животе, когда он раскалывает полено пополам. Мышцы играют. Снег прилипает к его фланели. Когда он замечает, что я наблюдаю из окна, жар приливает к щекам, и я резко отскакиваю.

Джентльмен, напоминаю я себе. Он просто джентльмен, который не мог оставить меня в беде.

Но затем он возвращается внутрь, заснеженный и больше, чем сама жизнь, опускаясь на колени у очага. Он светит фонариком в дымоход и дергает за рычаг, который я не смогла сдвинуть ранее. Со скрежетом он поворачивается, сажа падает в топку вместе с мягким свистом ветра.

— Что ж, тебе повезло. Твоя труба, кажется, в рабочем состоянии. У тебя есть старые газеты? — Бенджамин спрашивает, укладывая поленья.

— Да, в корзине для вторсырья на кухне. Я только распаковала посуду, — я жестом указываю в другую комнату.

Он уходит на кухню и возвращается с смятыми страницами и коробком спичек. Несколькими уверенными движениями он разжигает пламя, и комната озаряется теплым золотистым светом.