Книга Печенье и когти, страница 26 – Флер ДеВилейни

Когда он наконец отрывается, мы оба тяжело дышим, его лоб касается моего.

— Прости, — хрипит он, голос грубый. — Мне не следовало…

— Это омела, — обрываю я, слишком быстро, слишком смущенно. — Традиция. Ничего не значит.

Сердце колотится о ребра от этой лжи, и на долю секунды я вижу, как это ранит его — его лицо напрягается, прежде чем он стирает это выражение.

— Конечно, — тихо соглашается он, отступая обратно в себя. — Традиция.

В словах сквозит грусть,и я мгновенно жалею, что сказала это.

Я лихорадочно пытаюсь все исправить, потирая руки от холода, что внезапно кажется острее. Для пущей убедительности я подпрыгиваю на месте, морщась от пронзающей лодыжку боли.

— Почему бы тебе не зайти? Нет смысла мерзнуть дважды.

Его взгляд опускается на мою лодыжку, затем возвращается к лицу, в раздумьях. Прежде чем я успеваю моргнуть, он подхватывает меня, одна рука под коленями, другая уверенно поддерживает спину.

— Бенджамин…

— Ты мерзнешь, — мягко рычит он, перенося меня через порог, словно какое-то праздничное клише — только пульс бешено стучит, а щеки слишком пылают, чтобы смеяться.

Он аккуратно опускает меня в гнездо из одеял у огня, свет камина озаряет его резкие черты, смягчая их.

— На этот раз сиди смирно.

— Властный, — бормочу я, хотя слово выдыхается, запыхавшееся.

Он игнорирует меня, подбрасывая еще одно полено в пламя, прежде чем опуститься рядом.

— Ты замерзла. Дай мне согреть тебя, — его рука приподнимается в приглашении, и я без колебаний погружаюсь в его тепло.

Буря воет снаружи, но здесь лишь гул его сердцебиения, ровный у щеки.

— Ты пахнешь соснами и корицей, — шепчу я, веки тяжелеют, убаюканные огнем и теплом тела.

Его грудь вздрагивает от смеха, низкого и тихого.

— А ты пахнешь неприятностями.

Моя улыбка тает, пока сон утягивает меня, но одна мысль остается, острая и неоспоримая.

Традиция, чтоб ее.Возможно, для лесоруба это не значило ничего — но для меня тот поцелуй значил все.

ГЛАВА 9

Бенджамин

Я смотрю на крошечную ведьму, свернувшуюся у меня на коленях, ее дыхание мягкое и ровное, легкое дуновение воздуха касается моей груди сквозь фланель. Ее руки — маленькие, хрупкие, с кончиками пальцев, порозовевшими теперь, когда они согрелись, — поджаты под щекой. Белокурые волосы с синими прядями рассыпаются по моим бедрам, и я не чувствую никакого запаха, кроме ее. Ириска. Сладкая и теплая, с ноткой пряности, что застревает в глубине языка, пока не начинает казаться, будто она просочилась в каждый уголок меня.

Я провожу рукой по ее волосам, поражаясь, насколько естественным это кажется — ее вес, прижатый ко мне, буря, бушующая по ту сторону заиндевевшего стекла, огонь, потрескивающий низко и ровно перед нами. Это чувствуется правильным. Опасным, идеальным, неизбежным.

Потому что она наша.

Голос моего медведя низкий от уверенности, не оставляющей места сомнениям.

Я перевожу взгляд с завесы белого за окном обратно к очагу, пламя потрескивает и окрашивает стены золотом. Весь груз случившегося сегодня обрушивается на меня. По какому-то невероятному везению — или велению судьбы — я нашел свою пару. И ведьму, к тому же. Моя семья сойдет с ума. Как, черт возьми, я должен это объяснить?

Что тут объяснять? Она наша. Это делает ее семьей.

Я стискиваю зубы, челюсть напрягается от надежды, пронизывающей грудь.