Книга Невеста не из того теста, страница 47 – Екатерина Мордвинцева

Её голос был нарочито грубым, отстранённым, выверенным до последней ноты, чтобы не выдать ни единой живой эмоции. Но я, прислушавшись, уловила в нём лёгкую, едва слышную, но неуверенную дрожь. Словно ей самой было неловко от произнесённых слов. И в этот момент меня осенило. Внезапно и с предельной ясностью.

Вся эта напускная злость, это королевское высокомерие, эта маска холодной и неприступной стервы — это был её доспех. Её единственный, отчаянный способ выжить в этом жестоком, конкурентном мире магии, статусов и бескомпромиссных амбиций, где любая слабость, любая трещина в броне, безжалостно использовалась против тебя. Она отчаянно пыталась сохранить лицо, свой жёстко завоёванный авторитет неприкасаемой королевы Айстервида, даже когда стены её собственной крепости давали глубокие трещины. Под этой толстой бронёй из спеси и цинизма скрывалась девушка, которая могла испугаться до слёз, которая могла почувствовать жгучий стыд и которая, возможно, ценой невероятных усилий над собой, могла признать, пусть и в самой уродливой форме, что кому-то обязана.

Я не стала ничего говорить ей в ответ. Не стала поддакивать или спорить. Я просто молча кивнула, глядя на её профиль, хотя она этого, конечно же, не видела, и открыла свой потрёпанный учебник по лекарскому делу, делая вид, что погружена в изучение свойств мандрагоры.

Лекция прошла на удивление спокойно, почти идиллически. Никто не бросал в меня открыто враждебных взглядов. Леона делала вид, что я для неё пустое место, не стоящее и грамма её внимания. Но то невидимое напряжение, что всегда висело между нами, изменило свою природу. Оно больше не было откровенно враждебным, несущим угрозу. В нём появилась новая, сложная, неуловимая нота — неловкое, хрупкое и пока ещё совершенно безмолвное перемирие, основанное на странном, взаимном и до конца не осознанном долге.

Когда прозвенел долгожданный звонок, возвещающий конецлекции, я с тяжёлым, похолодевшим от предчувствия сердцем стала медленно собирать свои вещи. Непродолжительное затишье подходило к концу. Впереди, как грозная туча на горизонте, меня ждал тренировочный полигон. И он. Рихард.

Сама мысль о новой изнурительной, унизительной тренировке заставляла сжиматься всё внутри, вызывая знакомую дрожь в ослабевших мышцах. Но сегодня к привычной гремучей смеси страха и отчаяния примешивалось нечто новое — крошечная, но упрямая искорка чего-то, отдалённо напоминающего уверенность. Ведь сегодня, в пылу хаоса, я доказала в первую очередь самой себе, что во мне всё же что-то есть. Что я не абсолютная пустота. И это «что-то», это смутное, дикое, едва прорвавшееся наружу чувство силы, было гораздо важнее и ценнее любого, даже самого скупого, одобрения ректора.

Ноги подкашивались, едва я ступила на потрёпанную землю тренировочного полигона. Каждый мускул в моём теле ныл и протестовал против самого факта моего существования после вчерашнего ада. Но сегодня меня ждала не просто тренировка. В центре поля, неподвижный и безмолвный, словно тёмный менгир –– Рихард де Сайфорд. Его плащ мягко колыхался на пронизывающем ветру, а взгляд, холодный и оценивающий, уже был прикован ко мне. В нём не было ни гнева, ни нетерпения, лишь чистое, безразличное любопытство учёного, наблюдающего за поведением подопытного кролика в лабиринте.