Книга Аир. Хозяин болота, страница 115 – Даха Тараторина

– Пустите! – Но вместо крика получается лишь хрип, а кровь собирается пузырями на губах.

Ломит виски, и не вдохнуть. На грудь навалилось тяжелое, черное, и оно не дает подняться. Звезды… Звезды и пламень. Огонь мечется вправо, влево, приближается и вновь прячется во тьме. Небо… Оно не снизу, не в отражении. Оно наверху и прижимает гробовым камнем. Вода. Черная, ледяная. Она давит со всех сторон. Она внутри, она отравляет и заполняет легкие.

– Пустите!

А черная вода, густая грязная жижа ползет внутрь змеями.

– Пустите!

Но не пошевелиться. Ноги и руки недвижимы, кости поломаны. Тьма наступает и давит, душит, заполняет все существо и льется в нутро.

– Пустите!

Огонь говорит как живой. Огонь ли? Или тот, кто держит факел, наклоняет его к воде, проверяя, опустился ли ко дну утопленник?

– Неужто не подох? Выволочь?

– Да пусть ему! Пусть тонет! Болотное отродье, в болоте ему и сгинуть!

– Пустите!

Кажется, крик должен бы разноситься над лесом, долетать до деревень и тревожить спокойный сон мирных жителей. Но то лишь кажется. Крика не слышно. Слышно лишь, как булькает болото в глотке.

Оно жрет медленно, оно не спешит. Болоту некуда торопиться. Оно размеренно глотает окровавленное тело, чавкая голодным ртом. Оно уже не выпустит то, что прибрало к рукам.

– Помогите…

Незачем просить. Никто не отзовется.

Огонь захлебывается тьмой, расплывается. Никто не станет смотреть, как тонет пленник трясины. Все и так знают, чем кончится дело. А болото жрет. Оно будет жрать еще очень долго, пока утягивает человека на дно. Болото будет переваривать его в своем черном соке, растворять в страхе и беспомощности. До тех пор, покуда страх и обида не превратятся в ненависть, покуда она, черная и вязкая, не потечет по жилам вместо крови, покуда ненависть не станет так сильна, что вырвется наружу сильнейшим, древнейшим колдовством. Но то будет много, много позднее. А пока болото жрет, а человек тонет. И нет никого вокруг, лишь болото. Черное и холодное.

И ее тоже нет.

Кабы Еню за пятки лютые волки кусали, она и то не бежала бы быстрее. Задыхаясь, трясясь всем телом, заикаясь от волнения, она кликала старосту. Добежав до двора, заколотила без разбору: в ставни, стены и дверь.

– С-староста! Старос-ста! П-поможи, староста!

Покуда солнце не высветлило макушки деревьев, Нор хотел выспаться. Шутка ли! Дальняя дорога предстоит, а он, кажется, уже полвека как из Клюквинок не выезжал. Не свезло. Кричали требовательно, не отступали ни когда верная псица бросилась защищать избу, ни когда выглянул и шуганул незваную гостью сын.

– Чего надобно?

Набольший спросонья сощурился на фигурку во дворе, напомнившую ему согбенную старуху, и не сразу узнал нескладеху.

– Старосту разбуди! – Она попыталась прорваться в дом, но крепкий парень приподнял девицу, как пушинку, и спустил с крыльца. Еня аж вспыхнула от неожиданной добродушной силы. – Пусти!

– Спит он. Мне сказывай, что случилось.

Еня вскинула на него полные слез глаза. Погонит ведь! Хорошо, если собакой травить не станет… Но что уж, не молчать же теперь?

– Там… болото… и Хозяин… и дождь, а потом… и побежала… – бессвязно залепетала она.

Набольший звался просто – Стар. Старший сын, старостин преемник. Как еще-то? Но имя это мало ему подходило, потому как к летам, когда у иных мужей уже по двое деток, этот имел лик неразумного отрока. Однако ума Стару было не занимать. Он сразу смекнул, что девка напугана и верит в каждое свое слово. Не сдержав сладкий зевок, он спустился к нескладехе, обнял ее крепкой лапищей: