Книга Шарм, страница 81 – Трейси Вульф

Надеюсь, там есть кресла. И душ. И стулья.

Господи, прошу тебя, пусть там будут кресла.

Мне часто случалось бегать по пляжам Сан-Диего – в Коронадо, Ла Джолле, иногда даже Оушн-Бич, если мы с Хезер отправлялись в Белмонт-Парк, чтобы покататься на американских горках или на картинге. Но бегать по песку – или по снегу в окрестностях Кэтмира – куда легче, чем идти по этому странному фиолетовому грунту.

Большую часть пути он был каменистым, так что было не совсем понятно, куда ставить ногу, но последние пару миль, когда мы подошли ближе к горам, почва стала другой – рассыпчатой и глинистой. С каждым шагом мои ноги вязнут в ней, потому что она здорово напоминает зыбучий песок.

Но я все равно не могла позволить Хадсону нести меня. Одно дело, когда нам нужно спасать свои жизни и моя чисто человеческая неспособность быстро передвигаться очень мешает, и совсем другое – позволить ему таскать меня с места на место, как какую-нибудь тряпичную куклу.

Не говоря уже о том, что сейчас касаться Хадсона мне было бы очень неловко. Я сделала это один раз по пути, потому что не хотела падать и создавать нам обоим еще больше проблем, но висеть на его спине? Прижиматься к нему всем телом, когда нам не грозит непосредственная опасность?

Ну уж нет.

Только не после того, как мы с ним едва не поцеловались.

Я вспоминаю об этом почти что поцелуе не переставая, с тех самых пор, как дракон по какой-то непонятной причине решил оставить нас в покое.

И о чем я только думала?

Как я могла сотворить такое?

Я знаю, что узы сопряжения между Джексоном и мной исчезли.

Я знаю, что мы с ним расстались больше года назад и знали друг друга всего две недели.

Я знаю, что не могу вспомнить его голос, и, если бы у меня не было его фотографий, я, возможно, не помнила бы, как выглядит его улыбка. Или как он щурится. Или как волосы падают ему на глаза.

Но у меня есть его фотографии. И я помню, что я чувствовала, когда он меня обнимал. Когда онменя любил.

Возможно, он меня больше не любит – возможно, именно поэтому наших с ним уз сопряжения больше нет. Но наверняка я этого не знаю. С тех пор как оказалась здесь, я не знаю уже ничего. Я не могу ему изменить – и я ему не изменю. Тем более с его собственным братом.

А значит, нам с Хадсоном надо поговорить, и поскорее. Но… не сейчас. Не тогда, когда я вымотана, пахну по́том и понятия не имею, что именно мне надо сказать.

И, возможно, он чувствует себя так же. Тот почти что поцелуй был чем-то вроде отклонения, помрачения ума, вызванного одиночеством и эмоциональной перегрузкой, и, возможно, нам вообще не стоит о нем говорить, потому что у Хадсона тоже нет намерения повторять этот опыт.

Но что, если его чувства отличаются от моих?

Что, если он считает, что тот почти что поцелуй все-таки что-то значил?

Между нами что-то происходит. Я достаточно взрослая, чтобы это признать. Что-то тянет меня ловить его взгляды, стараться вызвать на его лице улыбку, желать, чтобы он был рядом и чтобы с ним все было в порядке. Но, быть может, это просто побочный результат совместной жизни взаперти. Может, это стокгольмский синдром? Так же бывает, верно?

От этой мысли у меня внутри появляется странное чувство, совершенно не похожее ни на что из того, что мне приходилось испытывать прежде. Но мне не хочется об этом думать, пока мы находимся невесть где, и я совершенно точно не желаю копаться в этом чувстве и пытаться выяснять, что оно значит.