Книга Испытание, страница 277 – Трейси Вульф

Но тут посреди всей этой боли, этого эмоционального опустошения, связанного с гибелью моих родителей, происходит что-то еще. Я понимаю, что Иззи была права – что бы я себе ни говорила, их гибель это не моя вина.

Девушка в той кухне, орущая на них, вопящая, что она не поедет на Аляску, это всего лишь рассерженный ребенок, который набрасывается на своих родителей, потому что знает – они все равно будут его любить. Несмотря на то, что он избалован.

Но дело тут не только в этом. Потому что даже в пылу этого спора они не говорят ей – не говорят мне– всю правду. Не дают мне возможности понять суть этого кризиса, возможности сделать настоящий выбор касательно отъезда на Аляску и всей моей жизни.

И это неправильно, это несправедливо. С моей стороны было несправедливо не слушать их объяснения насчет Кэтмира, но и с их стороны было несправедливо не рассказать мне обо всем остальном, включая их обращение к Кровопускательнице и то, что в итоге они всю мою жизнь прятали меня ото всех, включая меня саму.

Были ли они неправы? Да.

Руководствовались ли они любовью ко мне? Да.

Правильно ли это? Нет, совсем неправильно.

Но думаю,таково уж прошлое. Ты не можешь его изменить, тебе не под силу его исправить. Ты можешь только понять его и, если тебе повезет, сделать так, чтобы не повторять совершенных ошибок.

– Только посмотри на себя, – насмехается Иззи, и я вдруг понимаю, что моя паника почти сошла на нет, как и боль.

Да, мне все еще больно думать о том дне – я не сомневаюсь, что мне всегда будет больно думать о том дне, когда мои родители погибли, – но это тупая боль, такая, к которой я уже привыкла. Она носит хронический характер, но большую часть времени она терпима.

– По-моему, ты уже не так безутешна из-за гибели твоих родителей, как ты хочешь показать всем.

– Да, так оно и есть, не так ли? – отвечаю я, когда до меня доходит, что это действительно так. – Если ты сосредотачиваешься только на плохом, то не можешь не испытывать боли. Но, когда вспоминаешь то хорошее, что происходило вместе с плохим, то тебе вспоминается и радость. И эта радость исцеляет тебя, в отличие от чувства вины. Мои родители любили меня, – продолжаю я. – А я любила их. И я предпочитаю сосредоточиться именно на этом, помнить именно это. Мне жаль, что ты никогда не знала родительской любви… – говорю я, думая о том, как показать ей, что есть и другой путь, но замолкаю, поняв, что начинать так предложение, адресованное Иззи, нельзя. Она хочет крови, и мне становится ясно, что я зашла слишком далеко. Меня охватывает страх, когда она ощеривает зубы, и я понимаю, что мне надо поскорее убраться отсюда, иначе мне несдобровать.

Наверняка прошло достаточно времени для того, чтобы наши парни успели доставить нас туда, где мне ничего не грозит. А если нет, то в реальном мире я найду способ как-нибудь справиться со взбешенной Иззи и избавиться от нее.

И я размораживаю нас.

Иззи превращается из каменной статуи обратно в человека, махая руками и крича.

Мы находимся рядом с пряничным домиком Карги, темное небо освещено луной, и видно, как кулак Иззи бьет Хадсона в челюсть, так что его голова резко запрокидывается назад. Затем она стремительно разворачивается, с силой всаживает ногу в бедро Реми, и он тихо ругается.