Книга Сдавайся, страница 162 – Наталья Юнина

Мне в кой-то веки так хорошо и легко, словно я забываю, что во мне плюс шестнадцать килограммов. И дышать так хорошо. И пахнет. Как же вкусно пахнет. Я знаю этот запах. Но открывать глаза не спешу, потому что потенциально боюсь получить осуждающий взгляд от Крапивина. И хоть он меня не осуждает за набранные килограммы и не отчитывает за то, что я, пока он типа не видит, подъедаю всякую дрянь, и никак не намекает на то, что я подурнела, но я-то вижу собственное отражение в зеркале каждый день. Я, черт возьми, сама себя осуждаю. Правда поделать с этим ничего не могу. Это уже не говоря про мое дурное поведение. Я отвратительно себя веду.

Когда Яр ложится рядом и кладет руку на мой живот, я все же не выдерживаю и открываю глаза. Рядом со мной нет никаких упаковок со снеками и даже крошек. Хорошо же я вырубилась, раз ничего не почувствовала. Мне стыдно. Очень.

— Прости меня, — накрываю его руку своей. — Я не знаю, как так получается.

— Ты о чем?

— Обо всем. Подари мне наручники и кляп.

— Ты решила удариться в БДСМ?

— Нет, просто хочу, чтобы ты закрыл мне рот и мои руки были не свободны. При закрытом рте я не буду к тебе необоснованно придираться. При прикованных руках не буду жрать все, что не приколочено. И может, хотя бы тогда мой нос вернется в свое нормальное состояние.

— Потерпи. Осталось совсем немного, — легко сказать. Сложнее сделать.

— Почему он такой большой? — сама не понимаю, почему так хочется плакать и противные слезы все же подступают.

— Потому что повышенный уровень эстрогена и прогестерона стимулируют приток крови к слизистым оболочкам. Поэтомунос становится пухлым. Но все это временно. Через месяц после родов все сойдет.

Ну да, точно, о чем это я. Крапивин, в отличие от меня, знает о беременности все! Да чего уж там, эта ходячая энциклопедия уже знает все и про самих новорожденных.

— Это был риторический вопрос, если что. Но спасибо, что просветил.

— Если ты сейчас заплачешь, то отек в носу станет еще больше.

— И стану еще страшнее? — всхлипывая произношу я.

— Нет, — проводит большим пальцем по нижнему веку, стирая выступившую слезу. — Будет дышать сложнее, чем было. Это же еще больший отек слизистых.

— Все-то ты знаешь.

— К сожалению, не все. А может, и к счастью. В данном случае, боюсь, что все мои знания, приобретенные во время твоей беременности, касательно детей могут сыграть со мной в обратку. Порой лучше действовать интуитивно, а не так, как пишут источники. А учитывая, что нет единого мнения, все становится гораздо сложнее.

— Зато с тобой будет не так страшно. Ты же не оставишь меня одну и не придумаешь, как большинство мужиков, несуществующую нагрузку на работе и внезапную занятость? Мне одной страшно.

— Конечно, нет. Как я могу это сделать, если работаю дома? Я придумаю несуществующую инфекцию и чтобы вас типа не заразить, умотаю в какой-нибудь релакс комплекс на пару недель.

Все это сказано настолько реалистично, что у меня моментально раскладывает нос. То ли от страха, то ли от злости.

— Это была шутка. Зато ты передумала плакать и нос разложило.

— Ты… ты… у меня просто нет слов.

— Даже если мне будет сложно и страшно, я никуда не денусь. К тому же всегда можно попросить помощи у твоих родителей и Сабины.

Может, виноваты гормоны, но, казалось бы, после такой вдохновляющей речи мне не становится легче. Мне почему-то именно сейчас становится его жаль. Вроде как, есть реально существующая мать, но, по сути, только по документам. Она лишь оболочка от человека, которая и при нормальной жизни особо не интересовалась жизнью детей, что уж говорить про сейчас.