Книга Буря, страница 25 – Зина Кузнецова

– Ну почему тебе всегда нужно думать о людях плохо?

– Поживи с мое. Какой-то мужик несостоявшийся работает с молодой девчонкой один на один. Хрен пойми, что у него там на уме.

– Почему несостоявшийся? Он учит детей фотографировать. Это благородно. А раньше, между прочим, он был фоторепортером! Дмитрий Николаевич очень хороший! – сказала я с глубокой обидой на папу, который одной фразой превратил жизнь в фильм ужасов.

– Ну ладно, ладно. Я рад. В любом случае всегда говори мне, если что-то будет не так. А с учебой у тебя что? С вузами определилась?

Закрывшись, я вновь начала отвечать односложно, и папа взорвался:

– Я не понимаю, Вер! Вот не понимаю тебя. Была классная девчонка, веселая, общительная. И вдруг – бам! Что случилось-то? Раскисла она. А раскисать нельзя, Вер! У тебя сейчас ответственные годы, надо жизнь строить. Ты как ее строить-то будешь, Вер? Как добиваться успеха, денег, статуса, если в тебе совсем боевого духа нет! А его надо воспитывать! Я никогда не сомневался, что вот такая девчонка, как моя Вера, точно всего в жизни добьется. Я и сейчас не сомневаюсь, но тебе просто надо взять себя в руки. И то, что ты на лыжах до сих пор не научилась кататься, хотя сколько я тебя уже таскаю? Лет пять? Это ведь, Вер, тоже показатель! Молчишь? Чего молчишь? Знаешь, что я прав, да ведь, Вер? Знаешь, конечно.

А я молчала, потому что знала, что папе только кажется, что он понимает меня. Но все же я пришла к выводу, что люди делятся на два типа: те, у кого психика, как мебель без болтов, то есть достаточно легкого сквозняка, и зашатается, и те, у кого все подкручено наглухо. Вторые всегда считают, что понимают первых и дают советы: «все наладится, не переживай», «тебе надо просто перестать страдать ерундой и взять себя в руки». Разговор этих двух типов людей напоминает разговор слепого с глухим и всегда бесполезен. Так и у нас с папой – мы были совершенно разными. И если уж я про себя ничего не понимала, то папа точно не знал про то, что у меня внутри. И как тут объяснишь? Нас с отцом разделяла река из страха, в котором я тонула, а он просто помочил ноги, но думал, что переплыл всю реку и понимает меня.

Когда мы вернулись к машине, я все еще не хотела разговаривать, а папа злился на меня за отстраненность.

– Позвони матери, скажи,что мы едем, пусть чайник поставит, – сказал папа отрывисто.

Я терпеть не могла, когда он давал команды, будто я собака или его подчиненная, и, не скрывая раздражения, достала телефон.

– Мам, мы едем. Сделай чай, пожалуйста.

– Хорошо, – отозвалась мама. – Только заезжайте еще в магазин. У нас нет ничего сладкого.

Тут уже раздраженно вздохнул папа. И все-таки мы остановились около супермаркета. За продуктами папа, снова в приказном тоне, велел сходить мне. Когда я вернулась с покупками, то увидела, что папа вышел из машины и теперь дружелюбно говорил с каким-то солидным мужчиной.

Я подошла.

– О, твоя, что ли? – спросил мужчина.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Да, это Вера, дочка, – бодро ответил папа. – Все купила?

Я кивнула.

– Ну мы поехали тогда, – сказал папа.

– Ладно, Алексей Владимирович, рад был тебя повидать. Зовите в гости или сами приходите!

– Конечно, конечно! Мы вам всегда рады, Петр Сергеевич! Взаимно! Супруге привет!

Мы с папой сели в машину, и я спросила: