Книга Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме, страница 57 – Иман Кальби

В ее душе гордость, которую не в силах усмирить ни власть, ни время. Она была, как ветер над степью: дикая, неуловимая, непокорная. Я, повелитель Сабы, человек, перед словом которого склоняется целый народ, не смог склонить ее. Одно е «нет» оказалось тяжелее всех клятв и побед, добытых мною.

Йеменский Дху-ль-Румма говорил, что любовь — это джинн, изгнанный из света, ищущий тепло, но при этом сжигающий того, кто его приютил.

Я понял эти слова слишком поздно.

Любовь к ней выжгла во мне все — гордость, веру, покой, человечность. На мисахе, центральной площади, висят тела трех моих ближайших сподвижников, которые допустили ее кражу. Народ негодует. Я нарушил баланс… А мне плевать.

Где-то далеко она, возможно, уже смеется ему. Он говорит с ней, завлекает, сулит то, что я не мог дать. Эта мысль невыносима — она жжет сильнее солнца пустыни. Я ловлю себя на том, что хочу проклясть ее и тут же молю звезды о ее благополучии.

На моей ладони лежит ее медальон. Застывшая в бриллианте звезда моей страсти.

Я сжимаю его, и острый камень врезается в кожу, оставляя след, как память о ее прикосновении к моему сердцу. Кровь выступает между пальцев, и я не вытираю ее. Пусть течет — быть может, вместе с ней уйдёт хоть толика этой безумной тоски.

За моей спиной — покои, пропитанные запахом ладана и пота.

На шелке моей постели — дыхание другой. Волосы Нивин рассыпаны по подушке, кожа еще хранит следымоей грубости.

Полчаса назад я сделал ее женщиной, десять минут назад приказал возвестить о браке с дочерью Шаара.

Так совершается судьба — не из любви, а из договора.

Входит евнух Лейс. Его шаги неслышны, как дыхание ночи.

— Забери ее, — приказываю ему. — Пусть готовят ее к утренней церемонии. Созови совет улемов. Они мне понадобятся все.

Он склоняется и исчезает, словно тень. Мрачный и задумчивый, как всегда.

Я остаюсь один. Только ветер касается плеча, и где-то далеко уже брезжит свет нового дня.

Скоро прибудет Ихаб, а с ним- его аманат. Моя Виталина.

Моя русская. Моя непокорная.

Она думает, что этот мир был с ней жестоким, но красавица глубоко ошибается. Всевышний оберегал ее от жестокости наших традиций, но возможно, наш с ней единственный шанс- встретить лицом к лицу эти традиции, как самум в пустыне.

Они еще не догадываются, что я собираюсь сделать. Один неловкий шаг, один просчет, одна самодеятельность дали мне маневр, который только и возможен в этой ситуации. Но законы военного времени на то и пишутся кровью. У нее больше не будет выбора. У меня больше не будет выбора. Этот день не закончится без больших потрясений ни для кого…

Перед самумом пустыня становится безмолвной, как зверь перед прыжком. Это напряжение настолько осязаемое в воздухе, настолько завораживает своей неподвижностью. Наверное, потому что заставляет разом понять твою ничтожность перед лицом стихии. Дикой, необузданной…

Я чувствую, как воздух замирает — горячий, тяжелый, словно сама земля перестала дышать. Горизонт тускнеет, песок будто покрывается ртутной дымкой. Верблюды, ее верные жители, мост миров между вечным желтым безмолвием и человеком, начинают беспокоиться — переступают с ноги на ногу, хрипло фыркают, чуя то, что человеку не дано увидеть заранее.

Я стою и смотрю на нее — на эту безмерную, златую, мертвую, великую… И мне, грозному правителю, кажется, что я песчинка, ничтожная пылинка в дыхании великого джинна. Самум — это не ветер. Это гнев Аллаха, когда он шепчет пескам: «Идите». И они идут.