Книга Я выбираю развод, страница 70 – Аврора Сазонова

Значит, плохая мать. Недостойная. Эгоистичная тварь, которая родила ребенка, но не способна его любить так, как положено. Саша прав. Абсолютно прав, когда говорил, что растворилась в материнстве, забыла о нем, о браке, о супружеских обязанностях. Но он не знал главного: растворение это было насильственным, выматывающим, крадущим последние крохи личности, и сопротивлятьсяне хватало сил.

На седьмой день встала с кровати и посмотрела в зеркало над раковиной долго, внимательно. Лицо серое, осунувшееся, глаза впалые с темными кругами. Губы потрескались, на нижней застыла капля запекшейся крови. Чужая женщина смотрела из зеркала, и узнать себя в этом отражении было невозможно.

Что происходит со мной? Почему чувствую себя так, словно тону в болоте, которое затягивает глубже с каждым днем? Почему не могу заставить себя нормально есть, спать, функционировать? Почему мысли о Тимуре вызывают не только тоску, но и страх, панику, желание спрятаться и не возвращаться?

Сама не поняла как нашла психолога. Всегда думала, что психологи для слабаков, которые не могут справиться с жизнью самостоятельно. Но сейчас, глядя на свое отражение, поняла: не справляюсь. Совсем не справляюсь, и помощь нужна немедленно, пока окончательно не утонула.

Набрала номер дрожащими пальцами. Записалась на ближайшее свободное время, послезавтра в три часа дня. Два дня ожидания тянулись мучительно долго, но заставила себя встать, принять душ впервые за неделю, вымыть волосы, надеть чистую одежду. Вышла из коммуналки и пошла в ближайший магазин, купила нормальных продуктов: курицу, овощи, крупы, фрукты. Вернулась и приготовила суп, и процесс готовки успокаивал, возвращал в реальность, напоминал, что жизнь продолжается.

Первая встреча с психологом длилась два часа. Сидела на мягком кресле напротив женщины лет сорока с внимательными серыми глазами и рассказывала все подряд, без остановки, словно прорвало плотину. Про Сашу, про Вику, про десерт в лицо мужа, про побег с Тимуром посреди ночи, про угрозы суда. Но больше всего говорила о том, о чем боялась говорить с кем-либо: о изматывающей усталости, которая не проходила даже после сна, о равнодушии к ребенку, которое пугало до дрожи, о мыслях, что было бы легче, если бы Тимура не было, и сразу за этими мыслями приходил ужас от собственной чудовищности.

Психолог слушала молча, кивала иногда, записывала в блокнот, но не перебивала, не осуждала, и отсутствие осуждения было целебным, словно впервые за год получила право чувствовать то, что чувствую, без необходимости оправдываться.

В конце встречи женщина положила ручку на стол и посмотрела прямо в глаза серьезно, но мягко.

— У вас классическая послеродоваядепрессия, — произнесла спокойно, и слова прозвучали как приговор и одновременно как освобождение. — Длится уже год, но вы не замечали симптомов, потому что были заняты выживанием. Вина, стыд, мысли о том, что вы плохая мать, это не реальность. Это болезнь, химический дисбаланс в мозге, который искажает восприятие. Вы не виноваты в том, что заболели, и чувства, которые испытываете к ребенку сейчас, не определяют вас как мать.

Заплакала. Впервые за месяц заплакала не от горя или стыда, а от облегчения, потому что услышала то, в чем отчаянно нуждалась: подтверждение, что не сошла с ума, не чудовище, не плохая мать, а больной человек, которому нужна помощь.