Книга Я выбираю развод, страница 73 – Аврора Сазонова

Опускаюсь на корточки, обнимаю его так крепко, что боюсь задушить. Но остановиться не могу. Прижимаю к себе, вдыхаю знакомый до боли запах кожи и детского порошка, целую в макушку, щеки, нос, лоб. Слёзы капают ему на волосы, на шапку, на куртку, оставляют мокрые пятна, но стирать их не собираюсь. Каждый поцелуй как попытка наверстать месяц разлуки, втиснуть в одну минуту все неданные за это время объятия.

В груди что-то ломается со слышимым внутренним хрустом. Падает, рассыпается на осколки, но на место проваливающейся пустоты приходит не темнота, к которой привыкла за этот год, а яркая, режущая боль. Живая. Настоящая.

— Мама, — Тимур повторяет уже увереннее, прижимаясь щекой к моей шее, цепляется пальцами за ворот куртки. Тело ребёнка горячее, плотное, ощутимое. Не сон. Не галлюцинация. Ощущаю каждое его движение кожей, мышцами, костями. Плечи дрожат мелкой судорогой, и только теперь понимаю, как сильно замёрзла за этот месяц внутри.

— Привет, малыш, — выдыхаю в его волосы, голос срывается, но я даже не пытаюсь его выровнять. — Мамочка здесь. Мамочка… вернулась.

Слово режет слух. Оно звучит слишком окончательно, хотя сама не знаю, вернулась ли окончательно или просто вышла из эскалации на соседней станции посмотреть, что осталось.

Чувствую, как чей-то взгляд буквально прожигает затылок. Поднимаю глаза. Саша стоит там же, на расстоянии трёх шагов. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Скулы напряжены, под кожей перекатываются желваки. Губы сжаты в узкую линию. Взгляд тяжёлый, темный, как перед грозой.

— Ты решила появиться, — произносит он медленно, без приветствия, без вопросов, без как ты. — Наконец-то.

В каждом слове слышу не только раздражение, но и усталость. Глухую, вязкую, ту, которая зажигает тени под глазами и сутулит спину в тридцать восемь, как у старика.

Встаю, удерживая Тимура на руках. Он обвивает меня ножками,прижимается всем телом, зарывается лицом в шею, словно боится, что исчезну снова, если посмотрит в сторону. Вес ребёнка тянет вниз, спина ноет, но отпускать не собираюсь.

— Да, — отвечаю тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Речь отдаётся вибрацией в грудной клетке, каждое слово как шаг по льду — осторожный, выверенный. — Решила.

Пауза растягивается, воздух между нами густеет, становится вязким, почти осязаемым. Дышать тяжело — не от холода, от углекислого коктейля из вины, обиды, злости и… чего-то ещё, от чего тошнит. Страх? Надежда? Оба.

Саша делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до метра. Такой близости достаточно, чтобы почувствовать его запах: одеколон, ткань, смешанная с легким кислым ароматом бессонных ночей и чужих рук, укачивающих ребёнка. Такое сочетание раньше ассоциировалось с домом. Сейчас сжимает желудок спазмом.

— Целый месяц, — он смотрит прямо, не моргая, будто хочет просверлить дыру в черепе и вытащить ответы голыми руками. — Тридцать один день. Ноль звонков. Ноль сообщений. Ноль попыток увидеть сына. Просто исчезла. Бросила.

Бросила. Слово бьёт, как пощёчина. Горячая, хлесткая. Пальцы цепляются крепче за ткань Тимуриной куртки, чтобы не разжать руки в ответ.

— Я не… — язык спотыкается. Вдох. Выдох. — Я болею, Саш.

Он фыркает, ирония режет уши.

— Да, я заметил, — губы искривляются в резкой, неприятной усмешке. — Болезнь такая, да? Называется обиделась и ушла к подруге.