Книга Безмолвные клятвы, страница 21 – Аймэ Уильямс

Но это стоило каждой копейки, только чтобы увидеть, как её глаза загораются, как пальцы подёргиваются, словно она хочет прикоснуться к холсту.

— Это прекрасно, — выдыхает она, и на мгновение я забываю, что она дочь Джованни, забываю, что ей едва исполнилось двадцать два, забываю всё, кроме того, как свет ласкает её лицо. — То, как он уловил свет, прорывающийся сквозь грозовые облака...

Я делаю мысленную пометку: поручить Антонио узнать любимых художников девушки. Я наполню этот дом шедеврами, если это поможет облегчить её адаптацию, поможет сделать эту клетку более похожей на дом.

На ней всё ещё джинсы в краске и свободный свитер, который постоянно сползает с одного плеча, открывая маленькую татуировку, о существовании которой я не знал раньше. Это изящный эскиз — похоже, роза ветров с кистью художника вместо стрелки. Желание провести по ней языком настолько сильно, что приходится сжимать кулаки. Она совершенно не к месту среди старинной роскоши, но каким-то образом принадлежит этому месту больше, чем любая из лощёных светских дам, которые пытались занять его.

Боже, они пытались. После Софии, казалось, каждая семья с дочерью на выданье внезапно нуждалась в «совете». Они приезжали в дизайнерских платьях и дорогих украшениях, эти тщательно созданные куклы с отработанными улыбками и расчётливыми уловками. Некоторые действовали тонко, некоторые очевидно, но все были великолепны. Я отсылал их, проявляя разную степень вежливости, в зависимости от того, насколько настойчивыми они были.

Но Изабелла...она другая. Живая в том смысле, в каком они никогда не были, с краской под ногтями и искусством, горящим в глазах. Она не пытается изображать кого-то, она просто такая, как она есть и это делает её опаснее всех светских охотниц вместе взятых.

— Выпьем? — предлагаю я, двигаясь к барной тележке, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Поцеловать её татуировку, например.

— Я не... — Она останавливает себя, расправляя изящные плечи. — Вообще-то, да. Можно покрепче.

Наливаю по два пальца виски для каждого из нас, замечая, как её руки слегка дрожат, когда она берёт хрустальный стакан. Она выбирает кожаное кресло, самое дальнее от стола, сворачиваясь в нём, словно пытаясь стать меньше. На скуле девушки пятно краски — на этот раз зелёное, — и пальцы чешутся стереть его.

Контроль. Мне нужно сохранять контроль. Но она убивает мои попытки, устроившись в кресле, как дикое существо, случайно забежавшее в помещение. Всё в ней взывает к чему-то первобытному во мне — к чему-то, что хочет заявить права, обладать, пометить. К чему-то, с чем я борюсь с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать и она перестала быть малышкой Джо в моих глазах.

— Она ненавидит меня, — наконец говорит она, глядя в напиток. Хрусталь ловит свет, бросая янтарные тени на шею девушки. Я заставляю себя отвести глаза.

— Бьянка ненавидит всех, — Я устраиваюсь за столом, нуждаясь в барьере между нами. Махагоновая поверхность ощущается как последняя попытка удержаться от желания прикоснуться к ней. — Ей было... тяжело после того, как мама умерла.

— Умерла? — Глаза девушки резко обращаются ко мне, и, Господи, эти глаза могли бы поставить империи на колени. Ореховые с золотыми искорками, глаза художника, которые видят слишком много. — Или произошёл «несчастный случай»?